Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Проснулся я за полчаса до общего подъема. И первое, что сделал — это еще раз осмотрел приготовленную для сегодняшней вылазки в город новую одежду.

Анна Дмитриевна снабдила меня не только устной благодарностью за спасение Афанасия, но и кое-чем куда более практичным. Среди вещей, переданных в приют после ее визита, был комплект одежды «для мальчика, который помог кучеру». Настоятель, скрипя зубами, отдал его мне. Не из щедрости, разумеется, а потому что отказать было бы равносильно признанию, что подарок благодетельницы украден или пропал по дороге. Политика, как всегда, оказалась сильнее жадности.

Рубаха из плотного небеленого полотна: чистая, без заплат, с аккуратно обметанными швами. Жилетка темно-серого сукна, чуть великоватая в плечах, но вполне приличная. Штаны, которые Фрося по моей просьбе слегка ушила в поясе. И — главная ценность — ботинки. Настоящие, кожаные, на твердой подошве. Не новые, но крепкие. После недель в протертых онучах и расползающихся лаптях они казались мне не просто обувью, а настоящими доспехами.

Канцелярскую работу я закончил к одиннадцати. Секретарь, привыкший к моей скорости и аккуратности, даже не поднял головы, когда я положил перед ним стопку переписанных бумаг и сказал:

— Готово. Мне нужно за травами. Настоятель разрешил.

Впрочем, я мог бы вообще не спрашивать. Секретарь, который уже давно был поставлен в известность о моем новом графике и статусе, мельком осмотрел работу и лениво махнул рукой в сторону выхода.

Через пару минут я уже был возле своей койки, на которой, прикрытая одеялом, лежала моя новая одежда.

Быстро переодевшись, я аккуратно сложил на кровать свое приютское тряпье и пригладил волосы. Они уже не торчали во все стороны ежом, а ложились чуть набок, как у подмастерья из приличной семьи. После этого ополоснул лицо холодной водой из бочки. И посмотрел на свое отражение в заляпанном окне барака.

Из мутного стекла на меня глядел худой мальчишка лет тринадцати-четырнадцати с острыми скулами, темными глазами и выражением лица, которое при желании можно было бы принять за робость. Именно то выражение, которое не привлекает лишнего внимания окружающих.

Сойдет. Не оборванец, не попрошайка. Мальчик при деле, выполняющий поручение старшего. Таких в Петербурге — тысячи. Ни один взгляд не зацепится.

Око Скитальца я по обыкновению приколол к изнанке рубахи, у самого сердца. Активировать пока не стал — было бы глупо привлекать внимание артефактом на территории приюта, оплетенного магической сетью.

Привратник Григорий, как обычно, сидел на скамье у ворот и лениво строгал палочку.

— Опять за травками, лекарь? — хмыкнул он.

— За травками, Григорий Степаныч.

Он кивнул и без лишних вопросов отодвинул засов. Ворота скрипнули, и внешний свободный мир обрушился на меня: сырой ветер с Обводного, запах конского навоза и печного дыма, грохот колес по булыжнику, крик извозчика. Я глубоко вдохнул, шагнул за порог и двинулся вдоль по переулку.

До Старого фолианта было минут двадцать быстрым шагом.

На этот раз я не бежал. В лавку мне нужно было прийти спокойным, с ровным дыханием и ясной головой.

Я шел по Садовой улице, мимо ломбардов и трактиров, мимо баб с лотками калачей, мимо артелей грузчиков, волокущих тюки к складам. Активировав Око, я сразу почувствовал, как взгляды прохожих перестали цепляться за мою фигуру.

Сенная площадь встретила меня привычным хаосом. Торговые ряды, крики зазывал, вонь гниющей капусты и соленой рыбы. Я обогнул главный рынок по правой стороне и нырнул в узкий проход между двумя каменными домами, где, по описанию Кирпича, располагалась лавка.

Вывеска была старая, потемневшая от времени и копоти: «Старый фолиантъ. Книги, рукописи, переплетныя работы». Золотые буквы облупились до такой степени, что «ф» почти сливалась с фоном, а «ъ» и вовсе угадывался лишь по следу на дереве.

Дверь в лавку была тяжелой, дубовой, с позеленевшей от патины латунной ручкой.

Я постоял секунду перед входом и деактивировал Око. Если Павел хоть немного чувствителен к эфиру, а в этом я ни капли не сомневался, он заметит аномалию и тут же заподозрит неладное. И это может сразу все испортить.

Толкнув дверь, я услышал, как над притолокой звякнул колокольчик. Звук был тихим и каким-то хриплым, будто этому маленькому инструменту исполнилось уже лет сто и он давно устал оповещать о визитерах.

Внутри все было именно так, как я и ожидал.

Вокруг царил полумрак. Но не тот, что бывает в бедных лавках, где экономят на свечах. Это был полумрак осознанный, взращиваемый десятилетиями, как плесень на хорошем сыре. Свет проникал сквозь единственное окно и падал узкой полосой на прилавок, оставляя все остальное в теплых, густых тенях. Над головой нависал низкий, с тяжелыми балками, потолок. У стен располагались деревянные стеллажи, заставленные книгами.

Первым, что я почувствовал, когда вошел внутрь, был запах старой бумаги — сухой, чуть сладковатой, с привкусом ванили от разлагающегося лигнина. За ним последовал легкий аромат дубленой кожи и костного, с характерной кислинкой, клея. А поверх всего этого — пыль. Не грязь и запустение, а именно пыль времени. Пыль, которая оседает на вещах, переживших своих хозяев.

За прилавком стоял хозяин. Иван Кузьмич, надо полагать. Невысокий, сутулый старик с редкой бородкой и очками в железной оправе, сидевшими на самом кончике мясистого носа. Он листал гроссбух, водя пальцем по столбцам цифр, и поначалу даже не поднял головы на звук колокольчика. Сначала он дописал что-то на полях карандашом, потом снял очки и, прищурившись, взглянул на меня.

— Чего тебе? — спросил он без враждебности, но и без интереса. Голос звучал хрипло и прокурено.

Я несмело шагнул к прилавку, сделав вид, что слегка смущен обстановкой — все-таки книжная лавка, а не какой-то там лабаз.

— Добрый день, — сказал я, стараясь попасть в правильный тон: вежливый, но не заискивающий. — Я от Никодимовского сиротского приюта. Хотел спросить, не беретесь ли вы за переплет церковных книг? У нас в приюте есть несколько Часословов и Псалтирь, совсем истрепанные, листы выпадают. Отец-настоятель хотел бы привести их в порядок, если цена будет посильной.

Иван Кузьмич снова надел очки и посмотрел на меня поверх них — жест, который я видел у сотни людей и который всегда означал одно: «Ты мне не врешь, мальчик?»

— Церковные книги, значит? — повторил он медленно. — А почему не в типографию при монастыре? Там же у вас своя мастерская.

— Там дорого, — ответил я, и это было чистой правдой для любого приюта в Петербурге. — А нам бы