Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Я расправил холстину над пустым горшком и кивнул Костылю. Тот взял емкость с отваром обеими руками — осторожно, не торопясь — и начал лить. Отвар проходил через ткань медленно, оставляя на ней мокрую травяную кашицу. Я придерживал холстину, следя, чтобы ни один листок, ни одна соринка не проскользнула в горшок. Лекарство должно быть чистым. Это не прихоть — частицы трав, попав в готовый отвар, продолжат отдавать вещества, и через день средство станет слишком концентрированным. А слишком концентрированная толокнянка бьет по желудку.

Последние капли упали на холстину. Я отжал ее, выдавливая остатки, а потом осторожно перелил содержимое горшка в бутыль. Она наполнилась почти до краев. Этого было достаточно для курса в несколько дней.

После этого я плотно вогнал пробку в горлышко. Она села намертво. Это было хорошо, но мало. Нужна герметичность. И солидность. Афанасий получит это через руки графини или, по крайней мере, через ее людей. Бутыль должна выглядеть не как поделка приютских оборванцев, а как работа знающего человека.

Я растопил немного воска в глиняном черепке, а потом наклонил его над горлышком бутыли. Желтоватая субстанция закапала на пробку и растеклась по стеклу, герметично заполняя оставшиеся щели. Я вращал бутыль медленно, давая воску лечь ровным слоем.

Когда он застыл, я поднял бутыль и осмотрел. Темный отвар за стеклом. Аккуратная восковая печать на горлышке. Серьезно. Убедительно. Практично.

Теперь разберемся с инструкциями.

Я взял первый листок. Развернул и перечитал.

'Пить по половине кружки 3 раза в день до еды.

Пить много воды, особенно утром.

Греть поясницу, не мерзнуть.

Не есть соленого и острого. Отказаться от крепкого чая и алкоголя.'

Просто. Понятно. Крупными буквами на случай, если зрение у старого кучера уже не то. Никаких мудреных слов, никаких латинских терминов. Бывший денщик должен понять такое с первого прочтения.

Я обернул инструкцию вокруг горлышка бутыли и перевязал бечевкой.

Теперь пришло время сбора для настоятеля. Вторая инструкция была гораздо короче.

«Заваривать по половинке маленькой ложки в кружке кипятка. Настаивать под крышкой четверть часа. Пить перед сном.»

Я привязал записку к мешочку такой же бечевкой. Положил рядом с бутылью.

Два предмета на столе. Два инструмента влияния. Два ключа к двум разным дверям.

Мышь, Тим и Костыль смотрели на них молча. И я видел в их глазах не просто уважение к работе. Я видел понимание. Они уже знали, что лекарства — это не просто порошки и отвары. Это язык, на котором можно говорить с сильными мира сего. Язык, которого эти люди не знают и которому нечего противопоставить не могут. Ну разве что кроме грубой силы.

А грубая сила не поможет против боли в почках и бессонницы.

Я оглядел свою команду. Мышь сидела прямо, сложив руки на коленях. Тим привалился к стене, борясь с зевотой — день вымотал его до последней капли. Костыль все так же неподвижно сидел на соломе.

— Отличная работа, — подытожил я. — Вы все сегодня очень хорошо постарались. — Помолчав немного и дав команде насладится моментом триумфа, я устало добавил: — Ладно. Я сейчас к настоятелю. Отнесу бутыль и мешочек. Вы останетесь здесь и приберетесь. Привыкайте держать ваше рабочее место в порядке. Как закончите, расходитесь. Тихо. По одному.

Я взял бутыль в одну руку, мешочек с травами в другую. Постоял секунду у выхода, прислушиваясь: тишина, только сверчки стрекочут за стеной амбара, да собака тявкает за забором.

— До завтра, — махнул я рукой своей команде и скрылся за углом амбара.

* * *

Вечерний, затихающий приют — это совсем другой мир.

Днем здесь шум, движение, голоса: грубые окрики прислужников, детский плач, скрип телег во дворе. Днем приют живет той уродливой, покалеченной жизнью, которая только и возможна в месте, где несколько десятков детей заперты за высоким забором. Но к вечеру все замирает. Коридоры превращаются в длинные темные тоннели, пахнущие сыростью и старым деревом. Свет масляных ламп, и без того скудный, угасает уже к десяти часам. Остаются только пятна лунного света на полу, пробивающиеся через заляпанные окна.

Я шел по коридору первого этажа, прижимая бутыль к груди. Шаги мои по привычке были почти беззвучны, хотя сейчас это была уже избыточная мера предосторожности.

Странное ощущение — идти по этим местам не украдкой, не как лазутчик, а как человек, имеющий право здесь находиться.

Лестница на второй этаж. Ступени здесь были особенно скрипучими. Я знал это и опять-таки по привычке ступал у самой стены, где доски опирались на балку. Наверху еще один коридор. Здесь пахло иначе: воском, чернилами и немного ладаном. Территория власти. Канцелярия, архив, комнаты служителей. И в самом конце, за тяжелой дубовой дверью, кабинет настоятеля.

У двери, на табурете, сидел дежурный прислужник, Прокопий, мужик лет сорока, тощий, с вечно кислым выражением на одутловатом лице. Он сидел, привалившись к стене, и, кажется, дремал, но при моем приближении мгновенно открыл глаза. В меня уперся цепкий, настороженный взгляд, словно у дворовой собаки, учуявшей чужого.

— Стой, — произнес он хриплым шепотом. — Кто?

— Лис. Помощник настоятеля по медицинской части. Несу снадобья — отец настоятель велел оставить в кабинете.

Прокопий прищурился и окинул меня пристальным взглядом, снизу вверх, от стоптанных башмаков до бутыли в руках. Я стоял спокойно. Не суетился, не отводил взгляда. Пусть смотрит. Я здесь по праву.

— Знаю тебя, — буркнул он наконец. — Тот самый мальчишка, что кучеру графини помог. Настоятель предупредил, что придешь.

Он поднялся с табурета, достал из-за пояса связку ключей и отпер дверь. Щелкнул тяжелый замок и дверь отворилась с тихим скрипом. Семен посторонился, пропуская меня, и тут же шагнул следом, чтобы проконтролировать. Вполне себе разумное действие. Пускать приютского мальчишку одного в кабинет настоятеля, пусть и по приказу, на такое ни один дежурный не пойдет. Если что пропадет — спросят по полной.

Лунный свет заливал комнату, растекаясь по полу серебристым прямоугольником. В этом свете кабинет казался каким-то нереальным, словно нарисованным углем и мелом. Массивный стол настоятеля — темное пятно в центре. Шкаф с бумагами у стены. Иконы в углу.

Я подошел и аккуратно поставил бутыль с отваром на подоконник. Рядом положил мешочек с чайным сбором. Поправил, чтобы инструкции сразу бросались в глаза. Потом отступил на шаг и окинул композицию оценивающим взглядом.

Два абсолютно простых предмета. Но в них заключены часы работы, точные пропорции и знание, накопленное за