Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

выбираясь из трясины, я оторвала щеку от ткани, потом — плечо, потом, с глухим стоном, перекатилась на спину. Глаза упрямо не хотели открываться, слипшись от сна и, возможно, подсушенных за ночь следов вчерашних переживаний.

Плеснувшись с дивана, я поплелась в ванную, волоча за собой одеяло, как саван. Пол был холодным, и этот холод через ступни напоминал о неприглядной реальности. Включила душ, дала воде нагреться, стоя под струями и глядя в стену пустым взглядом. Но вот первые тёплые, а затем и горячие струи коснулись кожи. Это было не просто мытьё. Это было ритуальное очищение, попытка смыть с себя липкую паутину ночных кошмаров и тяжёлой грусти. Вода, «живительная, волшебная влага», как пелось в какой-то старой песне, била по затылку, по плечам, смывая остатки сна, физическую усталость и часть душевной тяжести. Она не могла смыть всё, но давала иллюзию обновления. Я стояла, закрыв глаза, и позволяла воде унести часть беспокойства в сливное отверстие. «Никогда не любила рано вставать, — думала я, намыливая волосы. — А уж вставать ради такого дня…»

Вытеревшись полотенцем, которое пахло чужим, но привычным кондиционером Лики, я надела старый, мягкий халат и, наконец, с некоторым подобием жизни в конечностях, направилась на кухню.

И там меня ждало зрелище, от которого остатки утреннего ступора испарились, сменившись жгучей, несправедливой завистью.

На кухне, залитой мягким утренним светом, царила Лика. И слово «царила» здесь было самым точным. Она не просто готовила завтрак. Она совершала какой-то грациозный, бодрый ритуал. Она двигалась у плиты с легкостью балерины, её волосы были аккуратно убраны в небрежный, но идеальный пучок, на лице — лёгкий, естественный румянец. Воздух был наполнен божественными ароматами: горьковатым, пробуждающим запахом свежесваренного кофе, сладковатым духом подрумянивающихся блинчиков, чем-то ванильным. И вся она, Лика, в этом потоке запахов и света, казалось, светилась изнутри. Она была воплощением утренней бодрости, продуктивности и душевного равновесия, к которым я в своём текущем состоянии могла только беспомощно тянуться.

Меня это бесило. Бесило до скрежета зубов. До иррациональной ярости. Как так?! Мы легли примерно в одно время. У неё сегодня стресс, переломный момент жизни, отъезд! А у меня… у меня просто стресс. И почему она выглядит, будто только что вернулась с медитативного ретрита в горах, а я — как зомби, выкопанный из неглубокой могилы после не самой удачной ночи?

Она услышала мои шаги, обернулась, и её лицо озарила та самая, «неприличная пакостная улыбочка». Она подняла к губам свою большую керамическую кружку с надписью «Не разговаривай с кофе», сделала глоток и сказала:

— Ты чего это так скорчилась? Утро добрым не бывает, но у тебя вид, будто оно было не просто недобрым, а лично тебе нахулиганило.

Её тон был лёгким, дразнящим, и это подлило масла в огонь моего раздражения.

— Да на тебя смотреть тошно, вот что! — выпалила я, плюхаясь на стул за кухонным столом. — Серьёзно, Лик, как тебе это удаётся? Раскрой секрет. Мы вроде вместе уходили в царство Морфея. Ты вроде даже встала раньше меня. И при этом ты… ты просто цветёшь! Ты пахнешь кофе и успехом! А я… — я обвела себя жестом, с ног до головы, в старом халате и с мокрыми, торчащими во все стороны волосами. — Я похожа на существо, которое случайно выползло из тёмного угла и сейчас зашипит на солнечный свет. Где справедливость? А? Ты колдуешь? У тебя в роду точно ведьмы были, не спорь!

Лика рассмеялась, звонко и искренне. Она поставила передо мной тарелку, на которую с лёгким шлепком упали два идеальных, румяных, дымящихся блинчика. Рядом появилась небольшая пиала со сметаной и баночка с вареньем.

— Ешь уже, зомбак ты мой ходячий, — сказала она, и в её голосе сквозила та самая, привычная забота, которая всегда меня и бесила, и успокаивала одновременно. — Нечего на людей кидаться с утра пораньше. Тебе просто сахар в крови упал. А нам, между прочим, собираться пора. Через час выезжаем, если не хотим попасть в пробку и опоздать на мой же собственный поезд. А это, знаешь ли, будет полный ауф.

Она была права. И от этой правоты стало ещё горше. Я намазала блинчик сметаной, посыпала сахаром (справедливость — это когда ты ешь углеводы в стрессовой ситуации) и принялась есть, украдкой наблюдая, как Лика с невероятной эффективностью моет сковородку, протирает стол, проверяет, всё ли сложено. Её собранность была живым укором моему внутреннему раздраю.

* * *

Время, предсказуемо, сыграло с нами злую шутку. Оно, которое обычно тянется как жвачка, на этот раз пролетело со скоростью пули. Не успели мы доесть, как уже нужно было зубы чистить, одеваться, проверять документы и билеты, запирать квартиру. Суматоха сборов, крики «Ты видела мой телефон?», «А зарядку?» — всё это создавало какой-то нервный, суетливый пузырь, внутри которого некогда было думать о грядущей разлуке. Пока мы ехали в такси через утренний город, я смотрела в окно на мелькающие улицы и чувствовала, как внутри нарастает тихая, но неумолимая паника. Как пустота, которая скоро заполнит всё.

И вот он, перрон. Место, где время и пространство сжимаются в тугой, болезненный узел. Вокзал встретил нас не архитектурой, а живым, дышащим организмом толпы. Гомон стоял невообразимый: смешивались голоса, плач детей, объявления диктора, переклички, грохот тележек. Люди сновали во всех направлениях, как потревоженные муравьи: кто-то нёсся, едва не сбивая других, кто-то стоял в растерянности, кто-то плакал в объятиях близких. Воздух был густым от запахов кофе из автоматов, пота, металла и какой-то особой, вокзальной пыли. Я ненавидела это место. Ненавидела эту толкотню, этот шум, который не давал сосредоточиться на главном, выхолащивая прощание до набора механических действий.

Мы пробились сквозь людской поток к нужной платформе. Цифры на табло отсчитывали минуты. Сердце сжалось.

— Ну, вот и всё, — сказала я, пытаясь вложить в голос бодрость, которая не удалась.

Лика повернулась ко мне. В её глазах, таких знакомых, тоже блестело что-то влажное, но она упрямо улыбалась.

— Звони, — сказала я, обнимая её. Объятие было крепким, таким, каким обнимаются, когда хотят передать то, для чего нет слов. Я вжалась в её плечо, вдыхая знакомый запах её шампуня и духов, пытаясь запомнить это ощущение надежности, которое дарило только её присутствие. — Звони почаще. Не реже трёх раз в день. Или присылай голосовухи. Я буду скучать, сволочь. По всем нашим дурацким разговорам, по совместным завтракам, по твоим утренним ухмылкам… По всему.

Она рассмеялась, и в смехе слышались слёзы.

— Я тоже, солнечная ты моя психопатка, буду