Добиться недотрогу - Екатерина Мордвинцева

проекты, отчеты по патрулированию секторов, финансовые сводки от Наташи — наш «бизнес» имел множество вполне легальных и не очень граней. И, как ни странно, эта рутина помогла. Монотонное заполнение таблиц, анализ данных, звонки — все это создавало белый шум, в котором тонули навязчивые мысли о вчерашнем вечере, о ее взгляде, о том, как в один миг все мои легкомысленные планы на интрижку взорвались, оставив после себя тревожное, но неотвязное чувство судьбы.

Первые два часа пролетели как один миг. Я уткнулся в экран, пытаясь сосредоточиться на цифрах и графиках. Кирилл был не в духе и требовал результатов, его краткие реплики были резки, как удары хлыста. Но даже погрузившись в работу, я чувствовал на себе тяжесть его взгляда. Он наблюдал. Не только за работой, но и за мной. А я, в свою очередь, ловил краем глаза, как он иногда замолкал на полуслове, застывая, будто прислушиваясь к чему-то далекому, и его пальцы судорожно сжимали край стола.

— Ладно, можешь закончить эту папку и валить, — внезапно произнес он, уже ближе к обеду. — Все равно толку от тебя сегодня, как от козла молока. Но, — он приостановился, его взгляд, задумчивый и отстраненный, снова уперся в экран, будто там была не таблица, а некая важная головоломка, — мне кажется, ты не сможешь себя успокоить, пока не разберешься со своими… чувствами.

Я вновь тяжело вздохнул, откидываясь на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло. Кирилл, как всегда, бил в самую точку. Он мог быть прав, но как объяснить это самому себе? Моя жизнь последних лет была четким, простым рисунком: вечеринки, легкие интрижки, забавы, чувство превосходства и свободы. А теперь кто-то взял и разлил по этому рисунку черную тушь, смазав все контуры. Пришло время задуматься о вещах серьезных, и от этой серьезности у меня сводило желудок.

— Да, просто мне нужно найти её, — сказал я, стараясь вложить в голос всю свою поддельную уверенность. — Она где-то рядом. Я это чувствую кожей. Каждый нерв будто натянут в ее сторону. Но в тот момент, когда все пошло не так, я… я растерялся. Не ожидал такой реакции от человека, который, казалось бы, даже не должен был осознавать…

Дверь кабинета внезапно распахнулась, без стука, резко и бесцеремонно, словно ворвался порыв ветра. В комнату вошла Наташа, наша бухгалтерша и, по совместительству, человек, отвечающий за «чистоту» наших финансовых потоков. Ее лицо, обычно бесстрастное, сейчас было хмурым, а в глазах горели холодные огоньки раздражения. Она прошла через весь кабинет, своим четким, отточенным шагом, абсолютно игнорируя напряженную атмосферу, и шлепнула толстую папку с бумагами прямо перед Кириллом.

— Извините за вторжение, Кирилл Владимирович, но проблемы не терпят. У нас кризис с «Северными ставками». Они не просто отказываются от новых условий — они требуют личной встречи. И не когда-нибудь, а сейчас. Их представитель уже ждет в переговорной на втором этаже, — ее голос был ровным, но стальным, и он грубо, без всяких церемоний, разрезал ту личную драму, что разворачивалась между нами.

— Какого черта?! — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать. Злость, на время придавленная работой, вспыхнула с новой силой — злость на эту неподходящую, дурацкую ситуацию, на работу, которая всегда лезет не вовремя, на ее, Наташино, бесчувствие. — Сейчас вообще не время!

Кирилл метнул на меня укоризненный, быстрый, как удар клинка, взгляд. В нем читалось: «Заткнись. Это важнее». Но я уже не мог остановиться. Все мои мысли снова сжались в один тугой узел, в центре которого было ее лицо. Я должен был избавиться от этого, от всех этих лишних, ненужных деталей, найти ее и все выяснить. Я собрался с мыслями, готовый выпалить что-то резкое Наташе, но Кирилл опередил меня, встав во весь рост. В его движении была такая скрытая мощь, что даже Наташа на мгновение отступила на полшага.

— Хорошо, — произнес он ледяным тоном, в котором уже не было ни следов его утренней растерянности, только привычная властность. — Это действительно важнее твоих щенячьих терзаний. Лучше всего, если я встречусь с ними сам. С этими… партнерами у меня есть свои, не до конца завершенные дела.

Наташа кивнула, отметив про себя его решимость. — Они дали нам час. Не больше.

— Прекрасно, — проворчал Кирилл, снимая с вешалки идеально скроенный пиджак. — Так, всё, Никита. Собирай свои вещи и свои растрепанные чувства. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде вдруг мелькнуло что-то сложное: усталость, понимание и тень того самого, утреннего беспокойства. — Я отправляюсь туда, чтобы решать реальные проблемы. А ты — домой. Или на поиски своей «проблемы». Но чтобы к завтрашнему утру ты был здесь с ясной головой. Понял?

Он не стал ждать ответа, вышел из-за стола и направился к двери, его фигура вновь излучала неоспоримый авторитет. Но я, видевший его всего час назад сидящим в той же позе, что и раненый зверь, знал — эта твердость была лишь тонким льдом над очень глубокой и бурной водой. А за дверью кабинета меня ждал город — огромный, шумный и полный тайн, в котором где-то пряталась та, что одним ударом перевернула всю мою жизнь.

Глава 11

Никита

Работа. Дела стаи. Отчеты, патрули, переговоры, улаживание бесконечных мелких и крупных конфликтов в нашем скрытом от человеческих глаз мире. Все это складывалось в единый, безжалостный конвейер, который отнимал не просто время — он высасывал из меня саму возможность мыслить о чем-то ином. Каждое утро начиналось с разбора вчерашних инцидентов, день продолжался в офисе, погруженном в гул компьютеров и напряженные разговоры на полушепоте, а вечера и слишком часто — ночи — уносились в поселок на окраине города. Там, среди панельных домов и гараждей, решались вопросы, не подлежащие обсуждению в цивилизованных кабинетах. Иногда, возвращаясь под утро, я лишь успевал принять ледяной душ, сменить измятую одежду и снова отправиться в офис. Цикл замыкался. Времени на сон, на простой отдых, на то, чтобы просто остановиться и перевести дух, не оставалось ни крошечной щели.

Но эта каторжная занятость оказалась бессильна против одного, самого важного. Плотный график, физическая усталость, тяжесть в веках — все это было лишь шумом, фоном. А на переднем плане, ясный и навязчивый, стоял ее образ. Не цельный портрет, а вспышки, обрывки, застрявшие в памяти с кинематографической четкостью: изгиб брови, брошенный через плечо взгляд (не испуганный — выжидающий, почти ощетинившийся), легкий, но какой-то дикий, первозданный запах — не парфюма, а кожи, ветра и чего-то еще,