Мастер Рун. Книга 11 - Артем Сластин

Голос говорил на обычном языке, пусть и с таким чудовищным акцентом, что половину слов приходилось угадывать, но это был он, тот самый язык, на котором я разговаривал здесь с рождения, с времен, когда часть меня была Лео.

— … только Кеш не настолько терпеливый, чтобы тут до вечера торчать, нет-нет-нет, у Кеша ноги не казённые, у Кеша дела, у Кеша товар портится, ну, не портится, но мог бы портиться, если бы Кеш был тем, кто торгует портящимся, а Кеш не такой, Кеш умный…

Стук возобновился, теперь уже без всякого ритма, просто нетерпеливый барабан костяшками по коре.

— Эй! Белый Дух! Кеш знает, что ты там! Кеш нос имеет, да-да-да, Кеш всё чует! Кеш пришёл с уважением и все дела, да-да-да! Открывай, открывай, Кеш долго не простоит, у Кеша колени больные!

Знакомые проблемы. Фраза про Белый Дух удивила. Я посмотрел на Бабая. Тот приоткрыл оба глаза и через связь транслировал то, что я перевёл как ну-открой-уже-надоел.

— Ты его знаешь? — прошептал я.

Смешно-запах-топот.

Выбора всё равно особо не было, человек явно с миром пришел, поэтому я отодвинул кусок коры и выглянул наружу, держа копье наготове.

На узком выступе перед входом стоял человек, что меня бесконечно обрадовало, если бы оказался заленошкурый орк или какой-нибудь из народа сумрачных, я бы не знаю, как себя повёл, я же в живую их никогда не видел, кроме как издалека в Степи, и не общался никак. Только в местных книжках читал. У человека был ирокез, ярко-рыжий, торчащий вверх сантиметров на пятнадцать, и совершенно не уместный среди этих тропических джунглей, особенно своим цветом, как у попугая. Он настолько сильно привлекал внимание, что я с трудом перевел взгляд ниже, где под ним располагалось круглое, загорелое до черноты лицо, с густыми усами, закрученными на концах в аккуратные колечки.

Ростом мужчина был мне по плечо, но широкий и коренастый с мощными крепкими руками он не казался коротышкой, точнее крепко сложенным как камень существом, одетым в безрукавку, сшитую из шкуры, подозрительно напоминающей о шкурах стайных ящериц, которые тут везде болтаются. Вместо штанов у него были короткие шорты из тех же шкур.

Говоривший увидел меня, открыл рот, собираясь что-то сказать, затем посмотрел мне за спину, туда, где в полумраке берлоги белела шерсть Бабая, и его лицо мгновенно преобразилось. Глаза округлились, и он мгновенно отвесил глубокий поклон, да такой, что ирокез чуть не чиркнул по дереву на полу.

— О-о-о! Белый Дух! Кеш видит, Кеш видит, да-да-да! Кеш не ошибся, Кеш никогда не ошибается, ну, почти никогда, но тут точно не ошибся! Какая честь, какая честь! Кеш принёс подарки, Кеш принёс товар, Кеш принёс всё самое лучшее мясо в округе, только для Белого Духа, да-да-да!

Говорил он это не мне, напрочь меня игнорируя, а обращался к Бабаю, который навострил уши при слове мясо.

Еда.

— Эй, — сказал я. — Я тоже тут стою.

Тот наконец перевёл на меня взгляд, окинул с головы до ног, задержался на копье и его лицо приняло выражение вежливого, но совершенно искреннего безразличия. За его спиной я заметил большой и почти пустой рюкзак, который вместо обычных лямок на плечах держался на шее, как по мне, так опрометчивое решение, зацепишься за сук и готово, но говорить о таком я не стал.

— Да-да-да, стоишь, стоишь, Кеш видит. Ты при нём, значит, да? Толмач? Слуга? Хранитель? Кеш не судит, Кеш уважает, каждому своё место, да-да-да.

— Я не…

— Не скромничай, не скромничай! При Белом Духе служить, то великая честь, Кеш понимает, Кеш сам бы служил, если бы Белый Дух позвал, но Кеш торговец, Кеш свободный человек, у Кеша свой путь, да-да-да.

Бабай, этот предатель, выбрался из берлоги, протиснувшись мимо меня, и подошёл к мужичку. Тот замер, не дыша, и когда байшоу обнюхал его колено, а потом ткнулся носом в ладонь, мужичок расплылся в такой улыбке, что усы раздвинулись до ушей.

— Принимает! Белый Дух принимает Кеша! Видишь, толмач? Видишь? Кеш чист сердцем, Кеш честен в торговле, ну, почти честен, но Белый Дух видит суть, да-да-да!

— Я не толмач, — сказал я, опуская копьё и понимая, что убивать этого человека я точно не собираюсь, потому что он был настолько нелеп и при этом настолько уверен в себе, что вызывал скорее оторопь, чем опасение. — Меня зовут Корвин.

— Корвин-Корвин, — мужичок попробовал имя на вкус, покатал на языке и кивнул. — Хорошее имя, крепкое, да-да-да. Кеш — это Кеш, Кеш Бродячий, Кеш Вездесущий, Кеш Который Всегда Найдёт, так меня зовут от Гнилого Корня до Шпиля Старухи, и нет в Яме места, где бы Кеша не знали, да-да-да!

— В Яме?

— А ты как думал это место называется? — Кеш посмотрел на меня с таким удивлением, будто я спросил, мокрая ли вода. — Яма и есть Яма. Большая Яма, куда всё падает и откуда ничего не вылезает, да-да-да. Ну, почти ничего. Кеш вот не вылез, и Кеш тут уже… — он задумался, шевеля губами, — … тридцать семь лет, или тридцать восемь, Кеш сбился, но это неважно, неважно, Кеш привык, Кеш устроился, у Кеша дело, да-да-да!

Тридцать семь лет. Я посмотрел на него другими глазами. Мужичку на вид было лет пятьдесят, может чуть больше, а значит, он попал сюда совсем молодым и прожил в этом лесу большую часть жизни.

— Как ты сюда попал?

— Как все попадают, как все, да-да-да! Сказали, обвинили, дети червей, в воровстве, и выкинули в бездну, плохие людишки, да-да-да, и привет, добро пожаловать в Яму, выход закрыт, приятного пребывания! — он махнул рукой с такой беспечностью, будто говорил о неудачной прогулке. — Кеш тогда был молодой, глупый, лез куда не просят, ну и долез, да-да-да. Но Кеш не жалуется, нет-нет-нет! Кеш нашёл себя, Кеш нашёл дело, Кеш нашёл смысл! Торговля — вот смысл, толмач! Торговля — это жизнь!

— Корвин, — поправил я.

— Да-да-да, Корвин-толмач, Кеш запомнил, Кеш всё запоминает, у Кеша память как у Старого Пня, а Старый Пень помнит всё, так говорят, ну, Кеш не проверял, но говорят, да-да-да.

Он уже стягивал с плеча свой чудовищный мешок, и при этом продолжал говорить, не останавливаясь ни на секунду, словно молчание причиняло ему физическую