Космос.Today III - Евгений Адгурович Капба

— Дурак какой-то, конечно заходи! — сказала она.

Похоже, я никогда не пойму женщин. С другой стороны, иногда мне кажется, что они сами себя не понимают! Но, наверное, так даже интереснее. А блокнотиков я в пресс-центре набрал, их тут бесплатно можно было брать — сколько угодно. Дурацкие правда, с пружиной, но тоже ничего.

* * *

«Утюг» оказался натуральным утюгом. Только не современным, с антипригарным покрытием, а старым, угольным еще, массивным и брутальным на вид. Огромная такая почти треугольная штуковина, величиной с «Мастодонт»! Сверху — надстройка, похожая на ручку, отростки двигателей у днища, какие-то люки наподобие торпедных…

— Это ты — журналист? — спросил меня лысый дядька с усами как у Мулявина из «Песняров». — Это про тебя этот бобруйский поц мозг мне прополоскал?

— А почему он бобруйский? — удивился я. — Он же из Израиля! А детство вроде бы в Одессе провел…

— А в Одессу он откуда переехал? Мы с ним в одном дворе жили, голубей гоняли. Так что бобруйский он, даже не сомневайся.

Ангар был велик, «утюгов» — то есть, репараторов, тут расположилось как бы не пара дюжин, и, что самое интересное, здесь имелся собственный шлюз. Опцион-иммун Богдан Николаевич Питерский — а это был именно он — сидел на бочке из-под машинного масла и чистил ногти тонким надфилем. У меня от такой его движухи аж мороз по коже прошелся. Ногти — надфилем!

— Ладно, допустим Барух — бобруйский… Он сказал, что мы с вами можем помочь друг другу, — сообщил я. — Так-то у меня задание: написать про вас материал. В рубрику «Люди труда», для пресс-службы Русского Легиона. И я бы предпочел писать его после того, как узнаю вашу работу поближе.

— … потому что тебе, хитрый ты сучий потрох, нужно налетать сто пятьдесят часов, из которых двадцать пять кровь из носу должны быть в реале, да? — расхохотался Питерский и отложил надфиль в сторону. — Ты сам-то не еврей, часом? Очень кошерно придумали вы оба: и статейку ты напишешь, и пепелацем моим порулишь!

— И-мен-но! — не стал отпираться я. — Но я не еврей, я — асссириец. Гомельский.

— А что мне за это будет, ассириец? — он пригладил свои фактурные усы.

— Рефаимский комбез, — сказал я скрепя сердце.

У меня ведь оставался еще один. На платформе ПКО, на Мафане, я затрофеил два, один вместе с моей кожанкой я отдал в переработку, чтобы мне на их основе кастомизированный доспех сделали. А второй — он был у меня с собой, в рюкзаке. Я его и не носил еще… Очень жаль отдавать, но Барух сумел заразить меня идеей: пилотом хотелось стать гораздо больше, чем красоваться в модном костюмчике.

К тому же, броню мне должны были отдать вот-вот, буквально завтра-послезавтра.

— А-а-атлична! — сказал Питерский. — Давай его сюда!

И тут же, в ангаре, стал стягивать с себя спецовку, обнажая худые, но крепкие и жилистые, как будто кованые из чугуна, телеса. У него на руках обнаружилось множество шрамов и шрамиков, на боку красовался химический ожог, а поперек шеи шел шрам, будто кто-то пытался перерезать этому колоритному иммуну глотку. Оставшись в одних трусах, Питерский пощелкал пальцами.

— Ну, чего ты телишься?

Я скинул рюкзак с плеча, вынул оттуда сверток с комбезом, обувку и протянул хозяину «Утюга».

— Смотри какое дело, — начал он, одеваясь. — Мне на самом деле нужен второй пилот, но официально мне его никто не даст. Я с кадровиками посрался. Они меня шестой месяц динамят! Па-а-адумаешь, бутылку об голову разбил в офисе… Не ему же, себе! В общем, не понимают они в юморе нихрена, скучные люди…

— Но я же…

— Твоя задача будет маневрировать. А я буду работать! — заявил он. — Если будет совсем хреново — я подстрахую. У тебя сроки по твоей статье стоят? Ну, по написанию?

— Я — внештатник, в этом есть свои плюсы. Сроки я сам себе устанавливаю…

— До выхода из дрейфа и начала разгона у нас сорок пять часов, — сказал Питерский. — Мне за это время надо закончить осмотр и профилактику четыреста восемнадцатого квадрата. Тебе нужны налет и статья. В стиле «испытано на себе», вы же, журналисты, любите такое, да? А мне — еще одни руки, пусть и из жопы. Ты на чем в виртуале летал?

— На боте! Ну и так, на всякой мелочи пару раз… Лихтер даже водил, немного.

— Молодцом! Это нам подходит, система управления почти такая же! — обрадовался Питерский. — А чего не на истребителе сразу?

— А я не пижон по натуре, — аргументировал я.

— А по патлам твоим и не скажешь… — наконец, он справился с рефаимским комбезом, который вместе с его усами и лысиной смотрелся весьма комично. — Еще и фотоаппарат доисторический! Ладно, ты вот что скажи: когда начать готов?

— А сортир у вас тут поблизости есть? Если есть — то через пятнадцать минут! — бодро заявил я.

Вообще-то никакой уверенности я не чувствовал, но это уже не имело никакого значения. Через четверть часа я сидел в крохотной кабинке репаратора, в кресле второго пилота. Справа от меня сверкала лысина Питерского, который пел себе под нос про землю в иллюминаторе и зеленую траву. Как огромный паук, он дергал за рычажки и хватался за крутелки, и давил на кнопочки. Кнопочек и рычажков тут было раза в три больше, чем у бота, но я постепенно врубался, что некоторые из них отвечают за вспомогательные системы. Кораблик-то был ремонтный, со всякими полезными приблудами…

Усатый иммун включил антигравы, репаратор поднялся над полом ангара, и, на едва-едва работающих маневровых двигателях, двинулся в сторону шлюза. Матерщина из динамика возвестила: диспетчерская служба бдит и ненавидит Питерского. Но внутренние ворота открылись, потом — закрылись, воздух откачали… Раздвинулись в стороны створки внешних ворот.

— … зеленая-зеленая трава… — пропел Богдан Николаевич, и мы оказались в открытом космосе.

Я замер в оцепенении, разглядывая обшивку Ломоносова, далекие-далекие сверкающие шарики Кеплера-Большого и Кеплера-Красного…

— Управление бери на себя, журналист! — ткнул меня в плечо Питерский. — У тебя десять минут обвыкнуться, работать надо.

— Принял, беру управление на себя, работаю маневровыми… — чисто машинально откликнулся я.

Ни черта мне не хватило десяти минут, чтобы освоиться!