Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов

В дальнем конце стола резко скрипнула лавка. Митяй вскинул голову, и на бледном лице открыто проступила злость, такая, что я понял: ещё секунда, и парень вскочит и наговорит лишнего. Но Тихон только повернул к нему седую голову и обронил мягко, без капли нажима:

— Тихо, Митяюшка. Сядь. Не порти людям праздник.

Парень дёрнулся, будто его придержали за плечо, опустил глаза и сел.

Тихон же как ни в чём не бывало договорил:

— А я вот что удумал. Раз такое дело, раз простил её бог, схожу-ка я завтра поутру к храму сам. Затеплю огонёк за упокой Зоряниной души, помяну по-человечески. Давно пора. — Он поднял кружку выше. — Ну, за то, чтоб душенька её наконец упокоилась. И за гостей, что ей в том пособили.

Выпили. Брага оказалась крепкой и пахучей, в голову ударила мягко, по-доброму, тёплой волной разошлась по телу, и стало как-то спокойнее, что ли. После раскисшей дороги, холодного леса и стылой землянки тело само радовалось теплу, еде и крыше над головой, и тревога на время отступила, придавленная сытой ленью.

Хозяином Тихон оказался на редкость щедрым: кружки у нас не пустовали ни единой минуты, и стоило кому-нибудь сделать пару глотков и поставить кружку обратно на стол, как тут же подскакивала расторопная баба с пузатым кувшином и подливала до самых краёв.

Сизый, окончательно махнув крылом на все приличия, самозабвенно уничтожал всё, до чего только мог дотянуться, и время от времени довольно курлыкал с набитым ртом, кося по сторонам сытым осоловелым глазом.

Мужики тем временем разговорились между собой, и за столом потёк обычный неспешный разговор о деревенских делах, какой заводят за кружкой в любом уголке мира, что в этом, что в моём прежнем.

Один с досадой сетовал на нынешний урожай, который вышел совсем не таким щедрым, как им всем рисовалось ещё по весне. Другой, морща лоб, озабоченно прикидывал вслух, хватит ли заготовленных дров, чтобы протянуть всю зиму, если она снова выдастся такой же долгой и лютой, как в прошлый раз. Третий, уже изрядно захмелевший и оттого красный и довольный, хвастался на весь стол, что его поле в этом году дало зерна куда больше соседского, и всё норовил поймать чужой взгляд, чтобы лишний раз поделиться своей нехитрой гордостью.

В какой-то момент кто-то на дальнем конце стола затянул было протяжную песню. Её нестройно, вразнобой подхватили ещё несколько голосов, дотянули до середины, запутались в словах, махнули рукой и со смехом бросили. Но пока пели, было в этом что-то хорошее, тёплое, настоящее, и даже у меня на душе на минуту полегчало.

Я пил со всеми, но осторожно, по одному глотку, ровно настолько, чтобы сойти за своего и никого не насторожить излишней трезвостью, и при этом ни единой каплей больше. Ел за обе щёки, поддакивал в нужных местах, улыбался чужим шуткам, а сам нет-нет да и поглядывал украдкой то на молчащего в своём углу Митяя, то на радушного седого хозяина во главе стола.

Время неторопливо шло, огонь в плошках понемногу выгорал и оплывал, за маленьким окошком давно стояла глухая чернота, голоса вокруг делались всё громче, развязнее и бестолковее, как оно всегда и бывает, когда выпивка понемногу берёт над людьми верх. И чем дольше тянулся этот сытый, тёплый, разморённый вечер, тем сильнее грызло ощущение, что что-то пойдёт не так.

А испортил всё Ермил. Весь вечер он только мрачнел и пил крепче остальных, так что кончилось это предсказуемо. И на очередном упоминании о Зоряне его наконец-то прорвало.

— Послушница, тоже мне, — пробормотал он хрипло, ни к кому не обращаясь, и в его голосе клокотала такая застарелая, перегоревшая злость, что за столом разом притихли. — Тварь она была, а не послушница. Гордячка проклятая. Ходила, нос задирала, ни на кого не смотрела, святошу из себя строила…

Кто-то из мужиков примирительно тронул его за плечо, негромко, по-свойски проворчал, мол, будет тебе, Ермил, помянули и хватит, не ко времени. Сосед подвинул ему кружку, кто-то заговорил на другую тему. Ермила пытались мягко увести в сторону, не дать разойтись, как привычно осаживают своего же подвыпившего друга, за которым такое, видно, водилось не впервой. Но его уже несло.

— Чего «хватит»? — он стряхнул чужую руку с плеча. — Я правду говорю. Ходила как святая, а кончила-то как? У холодного алтаря, в грязи. Поделом ей. Святоше нашей.

— Замолчи…

Митяй сидел прямо напротив него, через стол. Его пальцы медленно сжались в кулаки, а тяжёлый и неподвижный взгляд застыл на Ермиле.

— А то что? — Ермил грузно повернулся к нему всем телом, и в осоловелых глазах сверкнул нехороший блеск. — Что ты мне сделаешь, щенок? Сестрица твоя…

Договорить он не успел. Митяй взвился, опрокинув лавку, метнулся через весь стол и вцепился Ермилу в глотку. Тот лишь качнулся от наскока, перехватил парня за грудки и отшвырнул от себя, как котёнка. Митяй отлетел, спиной впечатался в стену, но тут же оттолкнулся и кинулся снова, вслепую, отчаянно, целя кулаками в лицо.

И тут стало видно, что Ермил очень неплохой боец. Двигался он экономно, без замаха и суеты, как человек, за плечами у которого не одна драка.

Стоило Митяю налететь, как один скупой шаг в сторону увёл помощника старосты с линии удара, и кулаки парня ушли в пустоту, а в следующий миг короткий тычок под рёбра согнул его пополам. Тяжёлая ладонь легла Митяю на загривок, и не успел тот опомниться, как уже лежал лицом в столе, придавленный так, что было не шевельнуться.

Ермилу хватило пары секунд, чтобы показать: в драке против него парню ловить нечего.

Дальше тянуть я не стал. Одним движением перемахнул через лавку, в два шага оказался прямо за спиной у Ермила и опустил ладонь ему на предплечье, которым он вдавливал затылок Митяя в столешницу.

— Завязывай, — сказал я ровно, спокойно, почти дружелюбно. — По-хорошему прошу.

Охотник не шелохнулся. Помолчал секунду, другую, а потом медленно, словно нехотя, повернул ко мне тяжёлую голову. В осоловелых от браги глазах не было ни капли испуга, одно только тупое пьяное упрямство и злость человека, которому помешали прямо в процессе развлечения.

Он только набычился, не подумав отпускать парня, и всем видом спрашивал, кто я, собственно, такой, чтобы раздавать ему тут указания. Вместо ответа я чуть сжал пальцы, спокойно навалившись сверху всем весом,