Великий Кузнец - 1 - Анри Олл

Прилавок был сотворен из крепкого тёмного дерева, что было уже сильно потерто всевозможными покупателями, лавочником и протирками. За ним стояла юная девушка со светлыми каштановыми полосами. Ей было лет так четырнадцать, ну, максимум пятнадцать. Трудно было понять, однако уж точно старше нынешнего меня. Её волосы были собраны в аккуратную косу, перекинутую за плечо: лишь несколько прядей выбивалось и обрамляло её круглое юное лицо (видимо к вечеру усталость брала своё). И все же, несмотря на это она сразу улыбнулась своими карими, живым, внимательными глазами и носиком с мелкими веснушками, лишь заметив меня. Это словно было не из простой банальной вежливости, не из выученной коммерческой жилки и этики, а точно искренне, будто она действительно была рада меня видеть.

Я смог оторваться от её улыбки и более внимательно рассмотреть её просто серо-коричневое платье с рабочим передников поверх него, пока подходил ближе: оно было чистое и без пятен. Руки она держала сложенными на прилавке, пальцы — тонкие, на ладонях — едва заметные мозоли: значит, не барышня и не боится работы.

А вот и раздался мерный звук молота где-то за внутренней дверью, что была за девчонкой. Его-то как раз и не хватало для привычной атмосферы кузни. Эта стена между двумя помещениями явно была толстой, а не обычной перегородкой, так как, звук доходил до меня весьма приглушенным: это было хорошо и продуманно, чтобы не мешать продавцу в лавке разговаривать с потенциальными покупателями.

Наконец я подошел к прилавку. Девушка уже успела выпрямиться и убрать прядь волос за ухо.

— Добрый вечер, — раздался звонки и приветливый голос. — Чем могу помочь?

Я спокойно кивнул, стараться не казаться слишком рассеянным и неуверенным, не смотря на мою долгую поездку и тот факт, что я по факту являюсь двенадцатилетним ребёнком в чужом огромном городе.

— Добрый вечер, меня зовут Яр Громов. Я ищу кузнеца Григория Железнова. Я приехал из Зорени, что на юго-востоке отсюда, через один осколок, являюсь сыном Степана Громова. Григорий Железнов служил с ним в ополчении много лет назад.

Девушка моргнула, удивлённо приподняв брови, а затем её улыбка стала шире.

— Громов? — она оглядела меня с интересом, задержав взгляд на мешке за плечами, одежде и ярких рыжих волосах. — Отец иногда вспоминает своего друга, Степана: рассказывал, что хороший был товарищ. Ой, погоди, я его сейчас же позову.

Она обернулась к двери в глубине лавки, немного приоткрыла её и крикнула, перекрывая стук молота:

— Отец! Тут к тебе пришли! Громов из Зорени!

Размеренный стук молота об наковальню тут же прерывается, и тут же за ним (после короткой паузы) раздается грубый, хриплый и громкий мужской голос:

— Кто⁈

— Громов! Степанов сын!

Через секунду раздаются тяжелые и размеренные шаги, а затем дверь полностью раскрывается.

Моему взору явился мужчина лет так пятидесяти, вряд ли слишком старше. Григорий Железнов оказался высоким, широкоплечим и с мощными грудными мышцами бывалого дровосека да руками точно привычными к тяжелому труду. На них были толстые пальцы, покрытые старыми ожогами и заросшими не раз мозолями, да с обломанными местами ногтями покрытыми угольной пылью и сажей. На нём была простая рубаха с закатанными рукавами под потертым кожаным кузнечным фартуком, что имел подпалины, пятна масла и уже не раз был заштопан кожаными заплатками. В остальном он был весьма похож на Ивана Молота: к примеру, штаны и сапоги они будто покупали в общем кузнечном «бутике». Хотя возраст давал своё: на коротких темных волосах, была явная седина на висках и макушке.

Его дочь отошла в сторону, но он остановился в дверном проёме, не стал заходить и оперся плечом о косяк, внимательно уставившись на меня. Его оценивающий взгляд скользнул по всей моей одежде и немного остановился на голубых глазах и огненно-рыжих волосах, а после опустился на мешок за моими плечами.

— Громов, — повторил он своим хриплы, грубоватым голосом, словно его горло натерли песком (должно быть усталость за весь день и тяжелая работа с дымом делали своё дело). — Степанов сын.

Будто вспоминая былые деньки, после небольшой паузы мастер качнул головой,

— Рыжий как горячая медь, — добавил он с едва заметной усмешкой в уголке рта. — Точно Степанов, у него отец был такой же. Видел раз. — Он шагнул ближе к прилавку, скрестив руки на груди, в этот момент его мышцы даже перекатились под рубашкой. — Сколько тебе, мальчик? Одиннадцать? Двенадцать?

Я кивнул:

— Двенадцать.

Григорий хмыкнул:

— Степан то хоть как сам: жив-здоров? — тон стал мягче и в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Не видел его… лет пять, нет десять уже, не меньше, да, может больше. Всё плотничает в окраине своей?

— Да, всё так, — ответил я. — Отец жив-здоров, всё ещё плотничает: табуретки делает, столы, скамейки. Василий Фёдорович (купец) у него товар берёт раз в месяц, везёт в Аргонис на продажу и потом обратно что-то привозит для нас.

Железнов медленно кивнул, словно обдумывая полученную информацию, а его улыбка стала ещё чуть заметнее.

— Василий… — повторил он, точно запоминая на всякий случай.

Кузнец почесал подбородок, отчего щетина зашуршала под его пальцами.

— Значит, Степан живёт как жил, плотничает. Семья есть? В смысле: ты один у него или братья-сёстры есть?

— Только я и мама, Анастасия.

— Анастасия… — Григорий прищурился, точно пытаясь вспомнить, но потом махнул рукой. — Не знаю, тогда ещё её не было у него, когда мы вместе служили. Иль была, но я не видел и не слыхал. Однако, в любом случае: хорошо, что семья есть, пускай детей и маловато что-то, если судить по твоему возрасту, но это уже не моё дело.

Он выпрямился и сделал шаг ближе ко мне. Оперся ладонями об потертый прилавок, и доски слегка недовольно скрипнули, оказавшись под его могучим весом. В следующий момент его серые глаза стали вновь пронзительными и даже ещё цепче. Девушка с каштановой косой стояла рядом и молча внимательно наблюдала за нашим разговором: её карие глаза периодически медленно, но с интересом переходили от меня на своего отца.

— Добротный мужик — твой отец, Степан. Да и табуретки у него крепкие получались, не то что у иных и прочих. — Кузнец провёл ладонью по бороде, почёсывая подбородок. — Вон, одна до сих пор у нас стоит. — показал