Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Смолина, присутствовавшая при вердикте со своим планшетом, дописала строку в архив аномалий и закрыла обложку с видимым удовлетворением, впервые за историю архива запись заканчивалась не вопросительным знаком, а названием. Аномалия, у которой есть имя и эталон, становилась наукой.

— Открытие нового соединения прошу занести в протокол как достижение личного состава, — немедленно отреагировал Феликс. — С занесением благодарности источнику.

Источник тем временем осознавал масштаб. По мере того как до Нюши доходило, что у неё теперь есть собственное, официально записанное в умный прибор вещество, названное её именем, свинка зримо раздувалась от гордости, как шарик на насосе.

Свое именное вещество. Ровно то, чего она хотела, только лучше, потому что с документом.

— Теперь медицинская часть, слушать всем, — я присел у бокса. — Рисовать разрешаю. Официально. Условия, краски только пищевые, я закажу их сам, эту гуашь сдаём в лабораторию Петровичу на опыты. Кисточку облизывать можно будет сколько угодно, пищевые для того и делаются. Ватманы и угол у окна, твои. Первый постоялец этой клиники с собственной творческой студией.

— А банты будут? — уточнила подоспевшая Ксюша, у которой их было уже три.

— Банты вне моей юрисдикции.

Пока студию обживали, я собирался в дорогу, и по ходу сборов упаковывал для команды одну поездку в самые скучные слова, какие нашлись.

— За греленями поеду сегодня. Есть один человек по моим каналам, заводчик, за городом. К вечеру вернусь.

«Один человек по моим каналам», это было всё, что им полагалось знать. Внутри формулировки было другое, имя из будущего. Через сорок лет это имя будет греметь среди греленеводов так, что очередь к нему расписана на годы, его линии будут стоить как автомобиль, попасть к нему смогут единицы. А сейчас, в этой ветке, он чудак на хуторе, над которым посмеивается район. Я знал, куда еду.

— Смолина — медицина, весь приём твой. Кирилл, админка и реестры, продолжаем справки. Любовь Степановна, хозяйство и художница.

— А я? — Саня стоял навытяжку, и его распирало от готовности. — Мих, дай задание поважнее. Ну что я всё «подай-принеси».

— Есть поважнее, — сказал я. — Новое крыло. К приезду греленей оно должно быть готово, место под вольеры, инвентарь, и главное, текстиль. Все подстилки и полотенца, каждый плед перестирать. Всё, что будет касаться зверей, должно быть чистым. Машина в новой постирочной, справишься?

— Обижаешь, — сказал Саня. — Стирка, это я одной левой.

Такси подъехало к крыльцу в десятом часу. Я устроился на заднем сиденье, назвал адрес и, когда машина тронулась, обернулся.

Клиника уходила назад в утреннем свете. Крыльцо с двумя дверями, запах сдобы от Валентины Степановны, окно стационара, за которым художница со свежим бантом обживала студию. Приятная идилия.

Вскоре я прибыл на место. Хутор Макарыча начинался с забора, которого не было.

То есть столбы стояли, и распахнутая калитка имелась, намертво вросшая в землю, а вот пролёты между столбами хозяин, судя по всему, счёл излишеством.

Я прошёл в этот условный периметр и оказался среди построек, при виде которых любой инспектор схватился бы за сердце, а любой зоотехник, за блокнот.

Сараи из разномастных досок. Пристройки, лепившиеся друг к другу без всякого плана. Самодельные вольеры из всего, что нашлось. Хозяйство выглядело нищим до последнего гвоздя, и при этом профессиональный глаз спотыкался о детали.

Поилки с самодельным подогревом, из старых тэнов, но исполненным грамотно. Настилы в вольерах подняты от земли ровно на высоту, отсекающую сырость. Кормушки вычищены до блеска, продухи в сараях прорезаны по уму, с заслонками на зиму.

Зверям здесь жилось лучше, чем хозяину. Значительно лучше. Такой перекос я встречал за две жизни считаные разы, и каждый раз за ним стоял человек особой породы.

Хозяин обнаружился у дальнего сарая, с ведром. Мужичок в куртке, засаленной до состояния брони. Он посмотрел на меня без враждебности и интереса, ровно так, как смотрят на человека, зашедшего спросить дорогу.

— Здравствуйте. Вы Тимофей Макарович Жердев?

— Ну, — сказал он и, помолчав, добавил: — Макарыч я. Тимофеем Макаровичем меня участковый зовёт, и то по большим праздникам.

— Макарыч так Макарыч. Михаил Покровский, ветеринарный врач, у меня клиника в городе. Я по поводу ваших греленей.

— А, — сказал Макарыч, и было решительно непонятно, что означает это «а».

Ответ на все вопросы выкатился из-под ближайшего сарая сам.

Их было шестеро. Меховые батоны цвета топлёного молока, на коротких, почти незаметных лапках, они выкатывались из вольера колонной и направлялись ко мне через двор с целеустремлённостью маленькой инспекции.

Первый доехал до моих ботинок, приложился боком к правому, замер, прислушиваясь к чему-то внутри меня, и запустил низкое, вибрирующее урчание, на той частоте, от которой у человека сами собой опускаются плечи.

Меня пробовали на несчастность. Штатная процедура вида, найти самого несчастного, приложиться и греть. Остальные пятеро распределились рядом у моих ног, а через минуту я стоял посреди двора в меховой осаде, прогреваемый с шести направлений, уровень происходящей милоты зашкаливал.

Врач во мне тем временем работал. Шерсть без колтунов, глаза чистые, упитанность образцовая без ожирения, урчание ровное, без хрипов. Поголовье было здорово. Абсолютно, до звона, так, как бывает здорово только у заводчиков, которые живут зверями, а не с них.

— Я хотел бы купить двух ваших зверей, — сказал я, когда пауза показалась мне подходящей.

Макарыч кивнул. Я успел принять кивок за начало разговора.

— Погодите, — сказал он. — Каша у маленьких стынет.

И ушёл. Просто повернулся и ушёл в сарай, не оглянувшись, оставив меня посреди двора.

Я посмотрел на греленей. Они посмотрели на меня и заурчали теплее.

Переговоры обещали быть долгими. Я вздохнул и пошёл следом.

* * *

В клинике тем временем разворачивалась бурная деятельность ответственного лица.

Ответственное лицо начало с ревизии, обошло новое крыло, прикинуло, куда встанут вольеры, составило в голове список великих дел и с этим списком, а также с кружкой чая, вошло в ординаторскую поделиться планами.

Ксюша была здесь же, у своего шкафа, и на диване перед ней лежала раскрытая тетрадь. Толстая, в клетку, с самодельными закладками, куда Ксюша, с недавних времен все записывала, графики, запасы, дни рождения пациентов. Система, выстроенная с нуля и работавшая точнее иных программ, по мнению Любовь Степановны.

Саня, увлечённый изложением планов,