Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

который понимают все звери без перевода, и она осталась. Под шерстью, в глубине, на ладонь ниже того места, которое мазал Макарыч, сидело уплотнение. Горячее, отграниченное, размером со сливу, с той характерной флюктуацией в центре, которую ни с чем не спутаешь.

— Заноза или укус, — сказал я. — Давно, недели три. Сверху затянулось, внутри собрался гнойник. Ваша мазь снимала зуд по шерсти, а очаг уходил вглубь. Ещё неделя, он вскрылся бы внутрь, и вот тогда было бы по-настоящему плохо. Вскрывать надо сейчас. У меня с собой укладка. Разрешите?

Макарыч стоял над нами со своей банкой в руке и молчал. Впервые за весь день он не уходил, не переводил разговор на поилку и не говорил «погодите». Он стоял и смотрел, как чужой городской человек держит его зверя, и в его глазах шла медленная, основательная работа, как всё на этом хуторе.

— Делайте, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Мазь я сам варю. На живице. Она ж всегда помогала.

— Она и помогала, — я уже раскладывал укладку. — По верху. Зуд, ссадины, шерсть, ваша мазь рабочая, состав я потом с интересом посмотрю. А тут очаг под кожей, туда никакая мазь не достанет.

Работал я молча. Походная укладка легла на чистую доску, которую Макарыч принёс сам, без просьбы, поняв нужду по одному моему взгляду. Легло местное обезболивание, следом короткий точный разрез по нижнему полюсу, чтобы дренировалось само. Полость я санировал и промыл, запах подтвердил диагноз лучше любой лаборатории, успели вовремя, ещё неделя была бы лишней. Ушёл укол антибиотика, легла плотная повязка, но дышащая, с узлом на спине, где не достать зубами.

— Уход такой, — сказал я, стягивая перчатки. — Повязку менять раз в день, я оставлю материал. Мазь вашу, в печку, при всём уважении, зуд она снимала, а дело загоняла вглубь. Через день она встанет, через неделю забудет. Кормить как обычно, греться не запрещать, тепло ей сейчас полезно.

Про «продайте зверей» я не сказал ни слова. Про деньги и сроки, тоже. Врач закончил работу, остальное в данный момент не существовало.

Инструменты я убирал под шестью парами внимательных глаз и под седьмой, хозяйской. Макарыч за всю операцию не произнёс ни слова и не сделал ни одного лишнего движения, только подавал, что нужно, раньше просьбы, и по этой манере я узнал родню, так ассистируют люди, которые всю жизнь работают руками.

Матрёна тяжело, всем телом, вздохнула, и по этому вздоху я услышал, что ее отпустило. Она полежала, прислушиваясь к себе, потом сползла с подстилки, подобралась ко мне и включилась.

Урчание пошло глубокое, благодарное, и тепло от её бока легло мне на колени, как плед. Меня грели. Профессионально, от души, с полной отдачей мощности. Остальное поголовье сходилось к месту операции полукругом, батон за батоном, и рассаживалось смотреть. Шесть пар глаз над меховыми боками изучали меня с выражением студентов, дождавшихся по-настоящему интересной лекции.

Макарыч долго молчал.

— Вы где так руки поставили? — спросил он.

— Долгая история, — честно ответил я.

Макарыч посмотрел на мои руки. На Матрёну, гревшую мои колени. На амфитеатр.

— Пойдём в дом, — сказал он. — Чай пить.

Впервые за весь день он позвал меня сам.

* * *

Пик битвы пришёлся на пятый час.

Вёдра и черпаки проиграли ещё в первые двадцать минут, пена относилась к вычерпыванию философски, восполняя убыль быстрее, чем черпалось. Фронт медленно полз по коридору, и тогда Саня совершил ход конём.

Из подсобки был доставлен строительный пылесос, зверь на колёсах, оставшийся от бригады Алишера. Саня взревел мотором и пошёл в штыковую, первую минуту казалось, что победа близка, хобот жрал пену метрами, вал попятился.

На второй минуте пылесос начал давиться. На третьей минуте характер боя переменился. Пылесос захрипел, из выхлопа полезли пузыри, сначала маленькие, потом с кулак, и Денисов, стоявший на подхвате с ведром, начал отступать первым, потому что чутьё на катастрофы у него было развито лучше.

Пылесос окутался мыльным облаком, засвистел на непредусмотренной конструкцией ноте и героически погиб, коротко сверкнув внутренностями. Пробки выбило, свет моргнул, и в мигнувшей темноте по всему полю боя пронеслось Санино «э-э-э!» — то ли скорбь, то ли салют павшему.

И тут прибыла кавалерия.

Любовь Степановна вошла, как входят в горящую избу из поговорки, с двумя швабрами наперевес и ведром тряпок, под речитатив, в котором ростовский говор мешался с оперативными сводками.

— Та шо ж вы черпаете, горе моё, её ж гнать надо! Волокушей! Швабры в линию, вал подрезаем понизу и гоним взад, до постирочной, там же трап сливной в полу, туда её, заразу! Саня, край держи! Ксюша, за мной, уступом!

Тактика поменялась и дело пошло. Швабры встали в линию, вал подрезали и погнали, метр за метром, обратно по коридору, к сливному трапу, который жадно забулькал, принимая первую порцию.

На левом фланге тем временем держался порог.

Пена, пущенная по коридору, дошла языком до дверей операционной и попробовала сунуться внутрь. В дверях стояла Смолина. С тряпкой в руке, она встретила язык у самого порога и отжала его назад коротким точным движением.

— В моё отделение, только стерильной! — отчеканила она, и в голосе звенела вся её хирургическая школа.

Порог был удержан. Больше пена туда не совалась.

Перелом наступил с выходом науки.

Из лаборатории выбежал Петрович с садовым опрыскивателем на плече. За минувший час он успел добыть образец, разогнать его по составу и намешать в опрыскиватель нейтрализатор на кислотной основе, о чём коротко доложил на бегу: состав щелочной, гасим кислым, уксус годится, отойти от сектора.

Струя из опрыскивателя легла на пенный гребень веером. Гребень зашипел, осел, потемнел и опал на глазах, как проколотый. Петрович шёл вдоль фронта, обрабатывая сектор за сектором, и за ним оставалась мокрая, побеждённая, стремительно худеющая пена.

— Работает! — заорал Саня. — Петрович, ты гений!

— Я лаборант, — сурово поправил Петрович, не прекращая огня.

О ссоре к этому часу никто не помнил. Саня и Ксюша работали одной связкой, швабра к швабре, он подрезал, она гнала, и перебрасывались они короткими рабочими командами без единой обиженной ноты. Ссора умерла где-то между пылесосом и кавалерией.

Не обошлось без десанта.

Со стороны старого крыла раздался восторженный визг, и в самый большой из оставшихся пенных сугробов, прорвав границу, с разбегу врезалась Нюша. Белое! Пушистое! Много! Свинка ушла в сугроб целиком, вынырнула по уши