Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

ящик стола с таким видом, будто убирал с глаз долой что-то не очень приличное. Я добавил к деньгам своё, телефон клиники и полное медицинское сопровождение всего поголовья, бесплатно и пожизненно.

И приглашение приезжать смотреть, как устроятся его звери. Вот на это он кивнул с интересом. Это была валюта, которую он понимал.

Прощание вышло из тех, что не забываются. Макарыч присел у переноски, наклонился и каждому из отъезжающих что-то тихо прошептал на ухо, одному и второму. Что, я не расслышал.

Перед отъездом я осмотрел Матрёну ещё раз. Повязка сидела как влитая, температура на очаге спала, пациентка лежала уже по-здоровому, растёкшись на полплощадки. Инструкцию по уходу я продублировал письменно, на листке из той же тетрадки, Макарыч убрал листок под стекло на стене, к таблицам, что в его системе координат означало высшую степень доверия к документу.

Такси я вызвал загодя, машина запылила от хутора по грунтовке, я сидел на заднем сиденье с переноской на коленях, из переноски на два голоса урчало, настроение у меня было лучшим за месяц.

Запиши этот день, Покровский, сделка века закрыта. Два грелени от лучшего заводчика страны, о чём она узнает позже. Новый союзник на хуторе, у которого я ещё многому научусь.

На трассе телефон поймал сеть и звякнул, отчитавшись о доставке утренних сообщений. Новых не было. Ни звонка, ни строчки за весь день.

Тишина означает, что в клинике всё спокойно.

* * *

Зачистка шла по графику, график назывался «высушить пол до появления фар во дворе».

Работали все, молча и быстро. Смолина, сдав удержанный порог, лично прошла операционную с контролем, внутрь не попало ни капли, она объявила это таким тоном, что стало ясно, что оборона порога войдёт в её личный послужной список отдельной строкой. Тряпки шли по кругу, мокрая, отжать, снова на пол, Любовь Степановна командовала сушкой, как дирижёр, Саня елозил по кафелю с двумя тряпками разом, на коленях. Пол светлел метр за метром.

Петрович с Денисовым тем временем ушли в постирочную, потому что оставался вопрос, он этот не давал покоя обоим, почему. Машина профессиональная, герметичная, с блокировкой люка. Даже полбутылки концентрата должны были дать гору пены внутри барабана, а не потоп снаружи. Пене физически неоткуда было взяться в коридоре.

Ответ нашёлся за две минуты осмотра.

— Сюда смотри, — Петрович присел у машины и посветил фонариком в открытую нишу на фронтальной панели. — Гнездо технологического пеноуловителя. Фильтр такой, профессиональный, обязан стоять в контуре. Гнездо открыто. Фильтра нет.

— То есть…

— То есть машина всю стирку работала пенной пушкой. Через эту дыру наружу и гнало, под давлением, весь цикл. С фильтром на месте ничего бы не было. Ну, внутри бы напенило, поругались бы и забыли.

Денисов медленно повернул голову. На полке над машиной, на чистом полотенце, аккуратно разложенный для просушки, лежал пеноуловитель. Сухой, чистый, вымытый на совесть.

В постирочную как раз заглянула Ксюша с тряпками, проследила направление двух взглядов и начала бледнеть. Бледнела она основательно.

— Я его вчера мыла, — сказала она тихо. — По регламенту. И положила сушиться. И…

Саня, подтянувшийся на тишину, посмотрел на фильтр на полке. На Ксюшу. Ксюша посмотрела на Саню. Он налил в машину полбутылки концентрата. Она оставила машину без фильтра. Каждый из этих грехов по отдельности стоил бы виновному недели попрёков. Вместе они уравновешивались идеально, до грамма.

Мириться было уже не нужно. Они были квиты.

— Ничья, — констатировал Денисов и вернулся к тряпкам.

— Машину, отмыть и прогнать вхолостую, — распорядился Петрович, поднимаясь. — Два цикла, чистой водой. Я регламент на стену повешу, фильтр проверять перед каждым запуском, подпись запускающего. Бумажка спасает там, где подводит память.

Фильтр встал в гнездо с сытым щелчком. Времени оставалось впритык, пол был почти сухой.

Почти.

Финальный обход нового крыла команда начала в четверть восьмого, и на середине коридора обход остановился.

Пол был сухой и даже идеальный, хоть операцию на нём делай. Но выше пола шли стены, и на стенах, на свежей, месяц как положенной краске идеального коридора, проступало то, что тряпками не бралось, мыльные разводы, въевшиеся в покрытие широкими мутными языками, от плинтуса до середины высоты.

В дальнем углу плинтус разбух и отошёл. Пена ушла, а автографы-то остались.

Команда стояла перед стеной молча. Безнадёжный шёпот пошёл по цепочке, перекрасить не успеем, краски такой нет, завесить нечем, простыня будет хуже разводов.

Началась репетиция объяснений. Версию «так и было» отвергли сразу как оскорбительную для интеллекта шефа. Версию «внезапная протечка» забраковал Денисов. Ксюша предложила честность, сначала про пол, завтра про стены, и сама же признала схему нежизнеспособной. С каждой отвергнутой версией молчание становилось плотнее.

— Миха нас убьёт, — озвучил Саня общую мысль.

Голос пришёл от входа в коридор, спокойный и очень знакомый:

— Нет. Так легко не отделаешься.

* * *

Оборачивались все разом и в полной тишине. В дверях нового крыла, ещё в уличной куртке, стоял я, в руке у меня была переноска, из которой на два голоса, уютно и безмятежно, урчали грелени.

Стоп-кадр получился на загляденье. Мокрая и взлохмаченная, в мыле по локоть, команда вытягивалась по стойке смирно на фоне стены в подтёках. Любовь Степановна прятала за спину швабру. Феликс на лету принял строевую осанку, что с обледеневшим от мыла хвостом выглядело особенно героически. Откуда-то с потолка, выдержав театральную паузу, с сочным чпоканьем упал клок пены. Нюша, мыльная по самые уши, бочком, задвигалась за юбку Любови Степановны.

А грелени в переноске повели носами, синхронно развернулись в сторону самых несчастных людей в помещении и заурчали на полную мощность.

Глава 7

Урчание шло из переноски и набирало мощность. Несчастных в этом коридоре стояло семеро, грелени рвались работать по всем сразу.

Я поставил переноску к сухой стене и присел к сетчатой дверце.

— Отставить, — сказал я внутрь вполголоса. — Ваш выход позже. Сначала мой.

Урчание стихло до холостых оборотов.

Коридор я обходил медленно, с того конца, где начиналась постирочная. Осматривал все без пропусков. Пол был сухой, вымытый до операционной чистоты. Выше пола по стенам, на свежей краске, от плинтуса до середины высоты тянулись мутные мыльные языки с чёткой верхней границей. По этой границе можно было восстановить высоту вала в разгар потопа. В дальнем углу разбух и отошёл плинтус.

Я тронул краску пальцем. Развод не стирался.

Спокойно, Покровский. Сначала осмотр,