Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Саня заорал.

На крик прибежали Ксюша и Денисов, и над белым валом состоялась вторая серия.

— Что ты туда налил⁈

— Полколпачка!.. Ну… и бутыль. Случайно. Она сама!

— Бутыль⁈ Целую⁈

— Половину! Там половина оставалась!

Денисов в перепалку не вступал. Он стоял перед ползущей стеной и смотрел на неё.

— Что за бред, — сказал он. — Такого быть не может. Ну уронил ты концентрат. Ну перебор в двадцать раз. Но машина герметична! Там уплотнители на замке! Пена физически не могла выйти наружу. Ей неоткуда выходить!

Глава 6

Пена между тем выходила. Откуда, вопрос повисал в воздухе, и разбираться в физике явления было некогда, белый язык уже дополз до середины коридора и облизывал плинтус свежего ремонта.

Решение принял Саня, оно было самым естественным из возможных. То есть худшим.

— Смыть надо! Водой!

Шланг нашёлся тут же, у изолятора. Струя ударила в пену, вода встретилась с концентратом, которого в недрах машины оставалось ещё много.

Пены стало вдвое больше. На глазах, с тихим нарастающим шипением, вал вспух, подался вперёд и пошёл по коридору веселее.

А потом сработали пожарные датчики.

Новое крыло было оснащено сигнализацией по всем нормам, сирены заорали во всех помещениях, на весь квартал. Под сирены с антресоли старого крыла прибыл Феликс, оценил обстановку с одного круга и взял командование тоном военного времени:

— Локальное наводнение! Объявляю эвакуацию! Протоколы и документацию выносить в первую очередь! Ведомость эклеров, лично мне!

Из старого крыла на шум прибыл Пухлежуй, обозрел белую гору, определил её как самый большой десерт в своей жизни и пошёл на сближение с высунутым языком. Перехватили его в метре от цели, совместным броском, и Ксюша уволокла отчаянно упирающуюся сосиску в холл, подальше от химии.

Команда сгрудилась в дверях старого крыла. Перед ними, во всю ширину свежеотремонтированного коридора, по идеальному кафелю полз белый вал, подсвеченный тревожными всполохами сигнализации, и рос он быстрее, чем думалось.

Решения не было.

Звонить шефу было страшно.

Пена прибывала.

Команда стояла в дверях старого крыла и смотрела, как по новенькому коридору, подсвеченный всполохами сигнализации, ползёт белый вал. Сирены Денисов уже отключил, отыскав щиток, и в наступившей тишине стало слышно, как шипит пена.

— Звоним Михаилу Алексеевичу, — сказала Ксюша.

— Не звоним, — сказал Саня.

Совещание вышло коротким и прошло под знаком коллективной самоуверенности. Аргументы у Сани были железные, шеф в кои-то веки уехал по сложному делу, за важными зверями. Дёргать его из-за стирки, позор на всю оставшуюся жизнь. Справимся сами, не маленькие, вон нас сколько.

Все посмотрели на Денисова. Он снял очки, протёр их, вздохнул с глубиной человека, прожившего долгую бюрократическую жизнь, и надел обратно. Возражений не последовало, и этим вздохом он тоже проголосовал «за».

— Тогда закрываем клинику, — Ксюша уже писала на листе крупными буквами. — До вечера. Санитарный день.

Лист «санитарный день» прилип к стеклу входной двери изнутри, косо, но убедительно.

Убедительно, это команде так казалось. Записанные клиенты начали подтягиваться к назначенному времени, и отменять запись по одному листу бумаги никто из них не собирался.

У крыльца копилась толпа с переносками, толпа заглядывала в окна, а за окнами происходило что-то белое, шевелящееся и решительно не похожее на уборку. Ксюша встала за стеклом и изображала жестами, санитарный день, моем, всё хорошо, приходите завтра.

Толпа жестами изображала глубокое недоверие. Мужчина с котом в переноске изобразил жестами что-то настолько развёрнутое, что Ксюша предпочла сделать вид, будто не поняла.

Разрулил осаду Денисов, причём по-своему, канцелярским оружием. Он вынес на крыльцо журнал записи, извинился перед очередью официальным голосом, объявил форс-мажор по техническим причинам и тут же, на месте, перезаписал каждого на удобное время с пометкой «вне очереди, с компенсацией осмотра».

Толпа, получив вместо закрытой двери персональное извинение и льготу, ворчала уже беззлобно и быстро рассосалась. Мужчина с котом уходил последним и на прощание всё-таки заглянул в окно ещё раз. За окном как раз проплыло ведро с пеной, на его лице было написано, что завтра он расскажет об этом всему дому.

Тактическое командование взяла на себя Смолина.

Она вышла из смотровой, оценила фронт работ одним взглядом и стала раздавать диспозицию.

— Рубеж, порог операционной. За порог пену не пускать, что бы ни случилось. Остальной коридор, расходный материал, кафель переживёт. Петрович, в лабораторию, нам нужен состав этой пены и чем её гасить. Саня, Ксюша, вёдра, черпаки, на передовую. Я держу порог.

— А подмога? — спросила Ксюша, отступая от окна. — Ну хоть кому-то позвонить можно?

Выяснилось, что можно. Логика коллективного разума была безупречна в своей кривизне, шефу звонить стыдно, зато Любови Степановне, можно и нужно, она своя, она бабушка, а бабушкам про потоп говорить не стыдно, они для того и существуют.

Любовь Степановна выслушала сводку по телефону.

— Поняла, — сказала она. — Швабры есть? Та какие там у вас швабры. Сидите, оборону держите. Еду с инвентарём.

Команда бросилась по местам, и в этот момент со двора в окно снова настойчиво застучал мужик с котом, а из-под двери постирочной, медленно и неостановимо, как нечто живое, выполз свежий мыльный вал.

У границы старого крыла, за стеклянной вставкой двери, тем временем образовался зритель. Нюша стояла на задних ногах, передними опершись на стекло, и наблюдала за белым шевелящимся великолепием, в её глазах коридор с пеной выглядел лучшим, что случалось с этой клиникой за всю историю. Пуховик лёг поперёк двери на всякий случай.

— Справимся до приезда, — сказал Саня, поднимая ведро, как знамя. — Он даже не узнает!

* * *

Рядом с Матреной на корточки присел Макарыч и нежно, бестолково, промахиваясь мимо сути, мазал ей бок своей самодельной мазью из банки. Мазал поверху, по шерсти, туда, где чесалось. А болело у неё не там.

Сработало то, что срабатывает у врачей помимо воли, день переговоров кончился, начался приём. Переговорщик во мне мог сдаваться сколько угодно. Врач увидел неправильно лежащего зверя, и всё остальное перестало иметь значение.

Дальше я действовал без спроса, потому что спрашивать разрешения на осмотр больного зверя я разучился.

Я подошёл, присел на корточки с другой стороны и положил руки, одну под грудь, принимая вес, вторую плашмя на бок, теплом вперёд. Матрёна напряглась, дёрнулась отползать, но руки уже говорили с ней на языке,