День Советского Сурка - Адам Хлебов

— В каком смысле?

— В коромысле! Глупенький, что ли? Место за столиком? Будет полная посадка и очередь.

Мне, оказывается, фартит. Эта миловидная женщина непонятно почему испытывает ко мне симпатию.

— А, конечно, придержать. Я просто не понял, почему место, а не столик?

Я уже думаю о том, что постараюсь под любым предлогом пригласить Марину, избавившись от второго секретаря Николая.

Официантка прерывает мои мечтания, возвращает меня на землю.

— Во даёт! Ну просто вылитый Олег Попов! Шутник ты. Мест не будет вообще!

— Кто это, Олег Попов? — я улыбаюсь в ответ.

— Нет, ну ты точно, комик!

Потом протягивает мне ладонь, представляясь:

— Наташа…

Я протягиваю в ответ руку, но тут же соображаю, что отвечать комсомольским рукопожатием — настоящее варварство по отношению к женщине, заботящейся о том, чтобы я гарантированно попал на ужин.

Поэтому поворачиваю её кисть ладонью вниз, едва касаюсь губами кожи.

Представляюсь в ответ:

— Лёха, — потом, через секунду, добавляю: — Алексей Кириллов.

Наташа сильно смущена, она не ожидала моего поцелуя руки.

Складывается такое ощущение, что ей никто никогда не целовал рук.

— Я уже поняла, что Кириллов, — она намекает на фамилию на карте гостя, — ты так больше не делай.

— Что не делай?

— Не целуй рук.

— Это ещё почему?

— Не принято так, будто сам не знаешь.

— Как так?

— Ну не знаю, как-то по-дореволюционному.

Я улыбаюсь в ответ.

— Хорошо. Буду по-революционному.

— Не умничай. Ты тут тоже по комсомольской линии?

— Нет, — меня так и подмывает наплести ей историю, что я спецагент или что-то в этом духе, но я вовремя себя останавливаю, — просто обычный студент.

Она смотрит на меня с недоверием.

Скромнее и осторожнее нужно быть. А вдруг она сама из этого — из КГБ.

Мне геморрой с органами не нужен.

— Ладно, не хочешь — не говори. Просто «обычные» студенты у нас тут не останавливаются. Мне пора. Приходи не позже восьми вечера.

— Заметано.

Стараюсь выдать самую обаятельную улыбку.

Но Наташа не отвечает и с задумчивым видом исчезает за большой дверью, оббитой оцинкованной жестью.

Возвращаюсь ко входу.

Толпа всё ещё не рассосалась, и даже тот вредный украинец, пихнувший меня, всё ещё стоит у входа.

Протискиваясь мимо, я стараюсь как можно больнее ткнуть его локтем в рёбра, и пока он оборачивается, пытаясь понять, кто его боднул, я проскальзываю с другого бока к швейцару и тычу ему в лицо картой гостя.

Он молча пропускает меня с недовольным выражением лица.

Я на секунду задерживаюсь, ища взглядом тех, кто кричал мне, что я спекулянт. Но не нахожу. Видимо, они уже прошли вперёд.

Смотрю на оставшихся людей вокруг.

Мне становится их немного жаль. Уставшие лица, сумки, чемоданы.

Они не знают, что я из будущего.

И вся их суета с концертами, антиконцертами, футболами через три-четыре года не будет иметь никакого значения.

Всё это просто перестанет существовать.

Они живут своей жизнью, и для них 1987 год — это просто настоящее.

У них есть свои заботы, свои радости и горести. Они верят в светлое будущее, в доброту, в коммунизм.

Не все, но большинство. А у меня один выход: помалкивать в тряпочку и постараться стать частью этого.

У лифта и стойки администрации полно людей, идёт заселение. Простояв в очереди, а здесь везде очереди, к которым я понемногу привыкаю, получаю ключ от номера.

Решаю подняться пешком. Пока иду вверх по лестнице, думаю о том, какие у меня есть преимущества.

Я знаю, что случится в будущем. Я знаю, что перестройка приведёт к развалу СССР.

Я знаю, что появятся компьютеры, интернет, мобильные телефоны.

Я знаю, что будут дефолты, кризисы.

Знаю, что криминал на пару с олигархами, как цунами, накроет и опустошит одну шестую суши — нашу страну.

Но я также знаю, что большинство этих людей выживет и рано или поздно научится жить по-новому.

В принципе, если я не буду дураком, то смогу жить припеваючи. И даже очень.

Я могу заработать хорошие деньги, не рискуя.

Могу избегать опасностей, которые другим будут казаться неизбежными.

Могу предсказывать события, которые ещё не случились, и выглядеть гением. Могу даже стать кем-то типа Ванги.

А может, даже я стану самым богатым человеком в России.

Нет. Отбрасываю эту мысль, потому что понимаю: быть очень богатым — это ещё большая несвобода, чем нищета.

Когда открываю дверь, то останавливаюсь в замешательстве.

На второй кровати в номере лежит мужик и посапывает во сне. На стуле развешана одежда, а на столе лежат чужой портфель, папки и письменные принадлежности.

Делаю шаг назад, чтобы сверить номер на карте и на двери.

Нет, всё точно: 6–09.

Догадываюсь, что ключ бы не подошёл к замку от другого номера.

Прохожу, нужно объяснить мужику, что он ошибся номером. Вошёл не в ту дверь.

Тихонечко толкаю в плечо нежданного гостя.

— Уважаемый, проснитесь…

Человек лет сорока пяти — пятидесяти открывает один глаз и косится на меня.

— А? Что? — беспокойно интересуется мужчина в белой майке и трусах.

— Вы, извините, что пришлось вас разбудить. Но вы ошиблись номером. Это мой номер.

— Да? — он поднимается, опускает ноги и присаживается на край кровати. — Не может быть.

Он обхватывает взлохмаченную голову. Морщится. Наверно, от боли? Кажется, у него вчера была весёлая ночка.

А может, даже весёлое утро, потому что в комнате явственно присутствует запах перегара.

Во даёт!

— Может, может. Это мой номер, я здесь живу.

Он поднимает указательный палец вверх:

— Момент!

Встаёт и роется в бумагах на столе. Пока он это делает, я с интересом разглядываю его.

Белые трусы-плавки из х/б выглядят несколько комично, что нисколько не смущает их обладателя.

Тёмные глаза, тёмные волосы.

В его внешности угадывается уверенная, чуть уставшая зрелость.

Кожа на лице давно не гладкая, но пока и не постаревшая, не испещрена глубокими морщинами. Мясистая. Немного рыхлая и поблекшая, но ещё сохраняющая форму.

В нём сочетаются определённая опрятность и лёгкая небрежность, он чем-то напоминает актёра Сергея Маковецкого.

А уже в следующее мгновение он протягивает мне свою карту гостя:

— Вот. Всё верно. Шесть-ноль-девять.

Разглядываю фамилию и номер на картонной карточке: Горемыкин П. Д. 6–09.

— И всё же это какая-то ошибка. Я здесь живу, — повторяю я. — Это мой номер…

Незнакомец забирает карточку, кладёт её во внутренний карман своего пиджака и укладывается обратно в кровать.

— Не будь единоличником. Тут из твоего — твоё барахло и твой писюн. Остальное у нас всё общее, социалистическое. По крайней мере здесь, в гостинице «Юность».

Меня возмущают слова, но я решаю не спорить и отправляюсь обратно на первый этаж к стойке администратора.

После получасового ожидания в очереди раздражённый администратор на мои претензии и требование переселить Горемыкина П. Д. сообщает мне, что подселение — это нормальная практика.

Что гость оплачивает койку, а не номер.

Мы живём в стране развитого социализма, а не на