Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

— Лежать, сука! — рявкнул Кабан, подсекая его под колени и вдавливая лицом в ковровую дорожку.

Поезд дернулся. За окном медленно поплыли фонари перрона. Мы поехали.

— Шуруп, стоп-кран! Живо! — крикнул я, пряча пистолет и перекидывая тяжелый дипломат.

Витька, который всё это время стоял на стреме, побелевший от ужаса, рванул в тамбур.

Из купе начали высовываться испуганные головы пассажиров, привлеченные шумом борьбы.

— Всем оставаться на местах! Работает уголовный розыск! — рявкнул я командным голосом, сверкнув перед ними красной корочкой комсомольского билета. В полумраке коридора никто не стал вчитываться в золотые буквы. Головы мгновенно исчезли за дверями, щелкнули замки. Советские граждане не любили связываться с органами.

Раздался резкий, шипящий свист сбрасываемого воздуха из тормозной магистрали. Поезд, набиравший скорость, резко клюнул носом. Колеса заскрежетали по рельсам, высекая снопы искр. Вагон содрогнулся, пассажиры повалились с полок.

Состав остановился с тяжелым металлическим лязгом. Мы находились уже за пределами освещенного перрона, в зоне маневровых путей. Вокруг царила кромешная тьма.

— Уходим! — скомандовал я.

Мы выскочили в тамбур. Кабан с силой пнул дверь вагона, выбивая замок. Мы попрыгали прямо на крупный, острый щебень насыпи.

Холодный ветер ударил в лицо. Вдали, со стороны вокзала, уже слышались крики дежурных и свистки милиции. Кто-то сорвал стоп-кран, это всегда ЧП.

Мы рванули в темноту, скатываясь по насыпи, перепрыгивая через запасные пути и маневровые стрелки. Я крепко прижимал к груди дипломат. В нем лежала не просто горсть якутских алмазов. В нем лежал политический труп заместителя министра МВД Журавлёва и финансовый крах южного синдиката.

Мы бежали минут десять, петляя между ржавыми составами и заброшенными складами, пока не выскочили на глухую улицу, где нас ждал верный «головастик».

Запрыгнули в промерзшую кабину. Я бросил дипломат на колени. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Кабан тяжело отдувался, вытирая кровь с разбитой костяшки.

— Командир… — прохрипел Серега, глядя на черный чемоданчик. — Мы это сделали. Мать честная, мы грабанули правительственных курьеров в поезде.

Шуруп, сидевший сзади, тихо подвывал от адреналинового отката, обхватив голову руками.

— Открывай, Гена. Давай посмотрим, ради чего мы чуть под пули не легли, — сказал Михан.

Я достал свой трофейный нож. Поддел замки дипломата. Они отщелкнулись с сухим звуком.

Я откинул крышку.

В слабом свете уличного фонаря мы увидели плотные, запечатанные сургучом холщовые мешочки. Я разрезал один из них ножом.

На мои ладони высыпалась горсть мутных, невзрачных камушков. Необработанные алмазы. Сырье. На вид — просто стекляшки. Но я знал, что после огранки на подпольных ювелирных заводах Армении эти «стекляшки» превратятся в миллионы инвалютных рублей на счетах продажных генералов.

Глава 11

«Если намертво прикипела старая бумажная наклейка, ценник или инвентарный номер, не пытайтесь содрать её ногтями — только испортите полировку и оставите липкий, собирающий пыль след. Советский человек знал: достаточно напитать ватку обычным столовым уксусом, приложить к бумаге на три минуты, а затем протереть всё это каплей подсолнечного масла. Клей свернется, бумага сойдет легко, не оставив и следа. С бюрократами, прилипшими к вашему делу, химия работает похожим образом. Только вместо уксуса нужен страх, а вместо масла — убийственный компромат».

Маленькие хитрости

Страна жила космосом, гордилась орбитальной станцией «Салют-1» и верила, что мы вот-вот посадим яблони на Марсе. А там, за океаном, по Америке катились многотысячные марши протеста против войны во Вьетнаме — полицейские дубинки ломали ребра студентам в Вашингтоне, и капиталистический мир трещал по швам.

Мне же, старому солдату в теле восемнадцатилетнего парня, было плевать на Марс и на Вашингтон. У меня здесь, на Каширке, разворачивались свои, вполне земные и очень грязные бои.

Наш Молодежный Экспериментальный Центр, вычищенный до блеска и гудящий от молодой энергии, подвергся атаке. И это была не уличная шпана с арматурой, против которой мои парни умели работать безупречно. На нас пошла в наступление та самая бюрократическая, номенклатурная гидра, которую я так надеялся обойти. Стас Морозов, мажор из ЦК ВЛКСМ, не простил мне унижения. Он решил раздавить нас по закону.

Я влетел в здание бывшего кинотеатра «Авангард» около двух часов дня. В фойе было неестественно тихо. Не гудели паяльники в радиокружке Шурупа, не слышались хлесткие удары тел о борцовские маты на втором этаже.

Возле раздевалки стоял Кабан. Его здоровенные кулаки то сжимались, то разжимались, а лицо приобрело багровый оттенок, предвещающий кому-то скорую челюстно-лицевую операцию. Рядом переминался с ноги на ногу бледный Михан.

— Что стряслось? — я подошел к ним, не снимая куртки. — Почему мертвая тишина?

— Комиссия, Гендос, — процедил сквозь зубы Кабан, мотнув головой в сторону тяжелых дверей актового зала. — Приперлись минут сорок назад. Человек шесть. С бумажками, с портфелями. Из райкома, из горкома и парочка вообще мутных, вроде как из инспекции по культуре. Выгнали пацанов на улицу. Сейчас Джими в подвале прессуют.

Мои челюсти рефлекторно сжались. Началось.

Я толкнул дверь и пошел по гулкому коридору к студии. Голоса я услышал еще на подходе.

— … это вопиющее нарушение всех норм противопожарной и идеологической безопасности! — вещал высокий, гнусавый тенор. — Что это за кустарщина? Откуда у вас, молодой человек, импортные звукозаписывающие устройства? Вы осознаете, что это незаконное использование радиоэлектронных средств?

Я шагнул в подвал.

Картина маслом. Слава Джими, в своей неизменной пацифистской футболке, сидел на комбике, вжав голову в плечи. Его круглые ленноновские очки сползли на нос. А над ним нависали проверяющие.

Трое в одинаковых серых костюмах, пахнущих нафталином и потом, усердно что-то строчили в блокноты. А в центре композиции, по-хозяйски расхаживая между нашими микрофонными стойками, находился он.

Аркадий Борисович Зильбер.

Я узнал его сразу по описаниям Славы.

Значит, всё-таки явились… Ну да, ведь наша первая встреча была весьма драматичной!

В тот зимний день я направился в ДК. В подвале Славы Джими стоял дым коромыслом. Группа «Гром» репетировала новую композицию.

Но не успел я спуститься по ступеням, как увидел у дверей подвала незнакомого человека.

Ему было около тридцати. Холеный, в дорогом импортном вельветовом пиджаке, с американскими сигаретами «Мальборо» в руках. На лице — ленивая улыбка представителя золотой молодежи.

— Ты Мордов? — он выпустил струю дыма, преграждая мне дорогу.

— Допустим. А ты кто такой, чтобы у меня на пороге дымить?

— Станислав Морозов. Заведующий отделом ЦК ВЛКСМ, — он достал из кармана красную книжечку, махнул ей перед