Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Двойной удар сработал идеально. Мы показали силу на улице, собрав пятисотенную толпу, и мы показали силу в кабинетах, прищемив хвост чиновнику.

Моя Гвардия стала неприкасаемой.

Но я знал, что расслабляться нельзя. Когда ты бьешь дракона, на его месте вырастают новые головы. Впереди было лето семьдесят первого года. И где-то там, в тени, капитан Кротов продолжал рыть носом землю, а генерал Рюмин из Пятого управления расставлял свои невидимые силки.

Я засунул руки в карманы и пошел к метро. Шаг за шагом. Старый солдат в молодом теле продолжал свою необъявленную войну. И я собирался биться до последнего патрона.

Глава 12

«Если у вас в подъезде повадились выкручивать лампочки, не спешите ругаться с соседями, устраивать засады или сидеть в кромешной темноте. Опытный советский жилец знает: достаточно промазать цоколь лампочки обычным канцелярским силикатным клеем или, на худой конец, слегка поскрести резьбу напильником, чтобы она вкрутилась туго, с натягом. Выкрутить ее голыми руками будет уже практически невозможно. В жизни с чужими, навязанными правилами всё работает точно так же: нужно сделать так, чтобы твоя система намертво вросла в их резьбу. И тогда никто не сможет тебя выкрутить без того, чтобы не разбить стекло и не порезать руки в кровь».

Маленькие хитрости

Июнь тысяча девятьсот семьдесят первого года обрушился на Москву не просто жарой — он накрыл столицу душным, липким, беспощадным маревом. Асфальт на проспектах плавился, превращаясь в вязкую, податливую смолу, которая намертво вцеплялась в подошвы ботинок. Воздух дрожал и переливался над крышами машин, а тополиный пух летел над городом настоящей июньской метелью, набиваясь в глаза, носы и радиаторные решетки дребезжащих ЛиАЗов.

В такую погоду нормальные люди прятались в спасительной тени парков, осаждали пузатые желтые бочки с холодным квасом и пили теплую газировку из граненых автоматов, брезгливо споласкивая стаканы под хилой струйкой воды.

Но для меня, старого солдата с душой семидесятипятилетнего спецназовца, запертого в теле восемнадцатилетнего парня, этот зной был лишь фоном для куда более глобальных процессов. Мир вокруг лихорадило, и новости, долетавшие из радиоточек и газетных передовиц, напоминали сводки с линии фронта.

За океаном, в Штатах, разгорался грандиозный, беспрецедентный скандал. Американская пресса, начиная с «Нью-Йорк Таймс», начала публиковать секретные «Документы Пентагона».

Вся хваленая западная демократия оказалась вываляна в грязи: выяснилось, что правительство США годами, целенаправленно и цинично врало собственному народу о реальных масштабах, причинах и колоссальных потерях во Вьетнамской войне. Я читал эти скупые заметки в «Известиях» и криво, безрадостно усмехался.

Политика везде одинакова. Что в Вашингтоне, что в Москве генералы и чиновники врут, прикрывая свои задницы, а расплачиваются за это простые парни в пропотевших гимнастерках, гниющие в джунглях или горящие в танках.

Но куда сильнее меня грызла другая, внутренняя, советская боль.

Приближалось тридцатое июня. День, который в моей прошлой жизни навсегда впечатался в память черной траурной рамкой. Я знал, что прямо сейчас, пока москвичи изнывают от жары, на орбите Земли несут вахту трое наших космонавтов на станции «Салют-1». Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев. Я знал, что их возвращение на Землю обернется страшной, нелепой трагедией. Разгерметизация спускаемого аппарата. Клапан, открывшийся раньше времени на высоте ста пятидесяти километров. Три человека, шагнувшие за пределы возможного, вернутся домой мертвыми, задохнувшись в космическом вакууме.

Страна будет плакать по-настоящему. И в эти моменты вся наша аппаратная грызня, все эти красные папки и комсомольские интриги покажутся мелкой мышиной возней.

Я до скрипа в зубах ненавидел это чувство собственного бессилия. Я мог сломать челюсть уркагану в подворотне, мог переиграть генералов МВД, но я не имел ни малейшего шанса дотянуться до Центра управления полетами и крикнуть: «Проверьте клапаны дыхательной вентиляции, черт бы вас побрал!»

Космос был вне моей юрисдикции. Это рвало душу на куски, напоминая, что даже с моим знанием будущего я не всесилен. Я мог лишь оперировать на своем тактическом театре военных действий. Однако, я мог зайти через Шелепина. А уж он смог бы спасти ребят!

И на этом театре у меня была назначена встреча на самом высшем уровне.

Черный, отполированный до зеркального блеска правительственный «ЗИЛ-111Г» несся по спецтрассе в сторону одной из закрытых государственных дач. В салоне, отделенном от водителя звуконепроницаемой стеклянной перегородкой, царила благословенная, кондиционированная прохлада.

Александр Николаевич Шелепин сидел рядом со мной, погруженный в изучение каких-то машинописных листов. Он выглядел уставшим, но в его позе, в жестком профиле и цепком взгляде чувствовалась монолитная, обретенная вновь уверенность.

Операция с «алмазной папкой» сработала как тяжелая артиллерия. Брежневская старая гвардия отползла, зализывая раны, а Железный Шурик методично, без лишнего шума, расставлял своих людей на ключевые посты в силовом блоке.

— Отдел Смирнова докладывает, что южный синдикат парализован, — произнес Шелепин, не отрываясь от документов. Голос его был ровным, лишенным эмоций. — Нити оборваны. Двенадцать фигурантов из высшего состава Минторга и МВД дают признательные показания. Вы сработали хирургически, Мордов. Ваша так называемая «Гвардия» оказалась эффективнее целого управления ОБХСС.

— Мы стараемся оправдывать вложенные в нас средства, Александр Николаевич, — я спокойно посмотрел на мелькающие за тонированным стеклом вековые сосны. — Улицы Москвы чисты. Цеховики либо легли на дно, либо платят налоги государству, боясь ночных визитов. Но я попросил о встрече не для того, чтобы получать ордена.

Шелепин медленно опустил бумаги на колени. Снял очки в тонкой оправе и посмотрел на меня своим фирменным, рентгеновским взглядом.

— Я слушаю.

— Вы сейчас укрепляете аппарат. Вычищаете коррупцию. Это тактика, и она прекрасна, — я подался вперед, положив руки на колени. — Но есть вещи, которые бьют по государству сильнее, чем украденные миллионы. Природа, Александр Николаевич. И человеческая беспечность.

Бывший председатель КГБ скептически приподнял бровь.

— Ты решил переквалифицироваться в синоптики, Гена? Или увлекся защитой лесополос?

— В Москве вовсю играет июнь. Жарко, душно, — я говорил жестко, чеканя каждое слово, чтобы пробиться сквозь его политическую броню. — И это только начало. Я анализировал многолетние климатические циклы. Изучал народные приметы, движение антициклонов и состояние почвы в центральной полосе России. Судя по всем признакам, следующее лето — тысяча девятьсот семьдесят второго года — будет катастрофически жарким.

Я сделал короткую паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Будет засуха, какой страна не видела десятилетиями. Температура завалит за тридцать пять градусов и будет держаться месяцами. И самое страшное — от этого начнутся глобальные, неконтролируемые пожары торфяников. Вокруг Москвы, в Шатуре,