Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Я развернулся и пошел к выходу. Спина была прямой. Игроки расступались передо мной, как перед призраком. Никто не проронил ни слова.

Справедливость была восстановлена. Тыл защищен. Деньги вернулись в семью.

Но это была лишь прелюдия. Настоящая война ждала меня впереди. Я вышел из катрана в теплую летнюю ночь, сел на такси и поехал на окраину Каширки.

Глава 13

«Если у вас на полированной мебели или на лакированном капоте автомобиля появилось несмываемое пятно от древесной смолы или птичьего помета, не трите его бензином — испортите лак. Советский автолюбитель знает: нужно положить на пятно тряпочку, обильно смоченную в горячей мыльной воде с добавлением пары капель нашатыря. Пятно размякнет и сойдет само, не оставив следа. В большой номенклатурной политике правила те же: любую намертво прикипевшую к вашему делу номенклатурную „грязь“ нужно сначала размягчить химией страха, а потом аккуратно стереть, не повредив собственную репутацию».

Маленькие хитрости

Конец июня тысяча девятьсот семьдесят первого года плавил Москву, превращая её в гигантскую раскаленную духовку. Асфальт на Садовом кольце поплыл, цепляясь за подошвы ботинок черными, липкими нитями. Тополиный пух, этот вечный проклятый спутник столичного лета, лез в глаза, забивался в носоглотку и скатывался вдоль бордюров в пушистые, пожароопасные валики.

Мир вокруг бурлил, как перегретый котел. За океаном, в Штатах, разгорался невиданный скандал — газеты продолжили печатать секретные «Документы Пентагона», наглядно демонстрируя всему свету, как американское правительство годами нагло и цинично врало собственному народу о реальных потерях и истинных целях во Вьетнаме. В Чили Альенде национализировал медные рудники, играя на нервах Вашингтона. А в Париже хоронили Джима Моррисона, чье сердце не выдержало коктейля из героина и славы.

Но здесь, в Советском Союзе, люди жили другими, куда более высокими материями. Вся страна, затаив дыхание, не отходила от радиоприемников и пузатых черно-белых телевизоров «Рекорд».

Я сидел в своей комнате в общаге. Окно было распахнуто настежь, но спасительного сквозняка не предвиделось. На столе шипела старенькая радиола.

— … Спускаемый аппарат космического корабля «Союз-11» совершил успешную и мягкую посадку в заданном районе! — голос Юрия Левитана, казалось, вибрировал от нескрываемой, подлинной гордости. — Космонавты товарищи Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев чувствуют себя отлично! Родина приветствует своих героев, завершивших первую в мире многодневную вахту на орбитальной станции «Салют»!..

Я откинулся на спинку скрипучего стула, закрыл глаза и с шумом, до самого дна легких, выдохнул. Руки мелкой дрожью отреагировали на спад колоссального напряжения, которое я носил в себе последние несколько недель.

В моей прошлой, навсегда сгоревшей в 2026 году жизни, тридцатое июня 1971 года было черным днем. Днем траура. Тогда, из-за преждевременно открывшегося вентиляционного клапана на высоте ста пятидесяти километров, из спускаемого аппарата ушел весь воздух. Трое здоровых, сильных мужиков задохнулись в вакууме, не дотянув до спасительной земли.

Но в этой реальности всё пошло иначе.

Еще в мае, во время той самой исторической поездки в правительственном ЗИЛе с Александром Николаевичем Шелепиным, когда я предупреждал его о грядущих торфяных пожарах, я бросил на чашу весов свой самый рискованный козырь. Я сказал ему про клапан. Сказал, что у меня есть абсолютная, стопроцентная оперативная информация о конструктивном дефекте дыхательной вентиляции на кораблях серии «Союз».

Железный Шурик мне поверил. И, видимо, задействовал весь свой оставшийся ресурс в КГБ и Военно-промышленной комиссии, чтобы заставить конструкторов перетряхнуть чертежи и ввести дублирующие системы контроля герметичности перед самой отстыковкой. И это сработало. Черт возьми, это сработало! Три жизни, три настоящих русских героя были вырваны из лап костлявой.

Я посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, в мелких мозолях от гаечных ключей и гитарных струн.

«Значит, я здесь не только для того, чтобы уличной шпане челюсти ломать, — подумал я, и внутри разлилась теплая, тяжелая волна осознания собственной правоты. — Значит, можно менять ход истории. Можно и нужно».

Дверь в комнату с треском распахнулась, прервав мои философские размышления. На пороге стоял запыхавшийся Витька Шуруп. Его очки съехали набекрень, а на лбу блестели капли пота.

— Генка! Живые! Ты слышал⁈ Сели! — Витька радостно замахал руками. — Весь этаж гудит! Тетя Клава на вахте аж расплакалась!

— Слышал, Витя. Герои, что тут скажешь, — я улыбнулся, поднимаясь со стула. — Ладно, космос космосом, а у нас на земле свои метеориты падают. Что там в Центре?

— В Центре всё гудит, как в трансформаторной будке, командир! — Шуруп поправил сползающие на потный нос очки. — Михан с Кабаном младшую группу на матах гоняют, аж пыль столбом. Слава Джими усилок новый паяет, матерится на чем свет стоит, говорит, транзисторы бракованные подсунули. А так… тихо. Ни Морозовских, ни ментов. Жара всех придавила.

— Жара — это временно. А вот расслабляться нам нельзя, — я подошел к умывальнику, открыл кран. Теплая, чуть ржавая вода ударила в умывальник. Сполоснул лицо, смывая липкий пот. — Космос мы, считай, покорили. Пора наводить порядок в нашей земной гравитации. Собирай гвардию, Витя. Пусть Кабан заведет мотоцикл. Мне нужно в одно интересное место.

Через час наш старенький, но отполированный до зеркального блеска «Урал» с коляской остановился у массивного здания районного совета профессиональных союзов.

Александр Николаевич Шелепин, получив в свои руки «алмазную папку» и переломив ход съезда, не забыл о нашем уговоре. Мой мандат «Особого инструктора» работал безотказно. Но мне было мало просто гонять шпану и писать отчеты. Я, как человек, видевший крушение этой великой империи в 1991 году, знал ее главную, смертельную болезнь. Болезнь эта называлась не диссидентство и не западное влияние. Она называлась — бюрократический тромбоз.

Система была выстроена так, что голос простого работяги, слесаря или токаря, доходил до директора завода в виде искаженного, кастрированного отчета, пройдя через десяток потных ручонок мастеров, начальников цехов и парторгов. Если работяга придумывал, как сэкономить тонну металла или ускорить работу станка, мастер эту идею зачастую либо хоронил (чтобы не повысили план), либо присваивал себе. Люди это видели, переставали гореть — ведь всё равно ни хрена не исправишь, плевали на всё, начинали пить портвейн в подсобках или тащить с завода детали. Государство понемногу сгнивало.

Именно этот тромб я и собирался пробить. Своими методами.

Кабинет первого секретаря райсовпрофа товарища Бориса Игнатьевича Селезнева встретил меня густым запахом мастики, застоявшегося сигаретного дыма и тоской казенной скуки. Сам Селезнев — грузный, лысеющий