Фантастика 2026-128 - Андрей Схемов

Я вошел без стука. По-хозяйски. Как человек, за спиной которого маячит тень самого грозного человека во ВЦСПС.

— Геннадий Семенович! — Селезнев вздрогнул, роняя газету. Он попытался изобразить на лице радушие, но вышло кисло. Аппаратчики чуяли мою «крышу» и боялись меня до икоты. — Проходите, присаживайтесь! Чаю? Водички газированной? Жара-то какая, спасу нет…

— Благодарю, Борис Игнатьевич. Обойдемся без чаепитий, — я сел напротив него, положив на зеленое сукно стола свой красный мандат. — Я к вам с конкретной рабочей инициативой. С самого верха. Александр Николаевич Шелепин требует радикально усилить смычку между руководством предприятий и рабочим классом.

Селезнев мгновенно подобрался. Имя Шелепина действовало на номенклатуру как удар тока по оголенным нервам.

— Так мы же… мы же усиливаем! — забормотал он, нервно перекладывая карандаши. — У нас показатели растут, соцсоревнование идет полным ходом, вымпелы вручаем… Стенгазеты выпускаем регулярно!

— Стенгазетами, Борис Игнатьевич, в цехах только станки протирают, да рыбу на них режут, — я усмехнулся, глядя в его бегающие, испуганные глазки. — Вы мне зубы не заговаривайте. Я знаю, как это работает. Работяга пишет рацпредложение. Отдает мастеру. Мастер кладет его под сукно, потому что ему лень перенастраивать линию. А рабочий видит это, плюет на всё, машет рукой и идет в пивную. Мы теряем инициативу масс. Мы теряем людей, а они у нас ох какие сообразительные и творческие. Только если не получается протолкнуть своё творчество, то начинают соображать на троих. А это не дело. И никакими пропесочиваниями и агитплакатами это не исправить.

Я подался вперед, уперев тяжелый, свинцовый взгляд в чиновника.

— Мы вводим на всех крупных предприятиях района новую систему. «Прямой канал». Мои ребята из Экспериментального Центра уже начали варить специальные металлические ящики. Красные. Из миллиметровой стали.

— Ящики? Для писем? — непонимающе заморгал Селезнев. — Так у нас же есть почтовые ящики для жалоб…

— Туда жалуются только сумасшедшие бабки на шумных соседей, — жестко перебил я. — Наши ящики будут висеть прямо в цехах. Рядом с курилками. Называться будут «Ящик рационализаторских предложений». И фокус в том, Борис Игнатьевич, что ключ от этого ящика будет только в двух экземплярах. Один — лично у директора завода. Второй — у моего Экспериментального Центра. Никаких мастеров. Никаких начальников цехов. Никаких профкомовских прокладок.

Селезнев побледнел. Пот покатился по его лысине крупными градинами.

— Но… Геннадий Семенович! Это же нарушение субординации! Как так можно — через голову непосредственного руководства⁈ Профком должен рассматривать, утверждать…

— Профком должен защищать права рабочих, а не плодить бюрократию! — мой голос лязгнул металлом. — Я вам больше скажу. Мы вводим жесткий тариф. Если идея работяги экономит заводу тысячу рублей, он получает сто рублей премии наличными! Без проволочек и комиссий. И если я узнаю, что директор завода проигнорировал дельное предложение, найденное в этом ящике… Я лично положу копию этого предложения на стол высшему руководству. Вместе с заявлением о служебном несоответствии этого директора. Ведь у нас как нынче? Снимут одного директора с поста, а потом его на другое директорское кресло пересадят. И что в итоге? Некомпетентность, кумовщина и полная деградация среди руководящего состава?

В кабинете повисла звенящая, тяжелая тишина. Было слышно, как за окном гудит проехавший троллейбус.

В моей прошлой жизни, в далеком двадцать первом веке, японские корпорации называли это системой «Кайдзен» — непрерывное улучшение за счет идей самих сотрудников. Вместо радикальных инноваций, требующих огромных инвестиций, кайдзен делает ставку на ежедневные крошечные улучшения, которые со временем дают колоссальный результат.

Я же собирался внедрить этот капиталистический здравый смысл в неповоротливую советскую махину, назвав это «Пролетарской инициативой снизу». И мне было плевать, сколько чиновничьих кресел при этом зашатается.

— Вы… вы берете на себя слишком много, Мордов, — просипел Селезнев, вытирая лицо платком. — Директора заводов поднимут бунт. Они не потерпят такого контроля.

— Пусть бунтуют. Посмотрим, чей мандат тяжелее, — я встал и застегнул пиджак. — Завтра мы начинаем установку ящиков в качестве эксперимента. Автокомбинат, швейная фабрика и завод металлоконструкций. Ваша задача — подготовить официальную директиву профсоюза, обязывающую дирекцию оказывать нам полное содействие. И чтобы ни одна канцелярская крыса не пискнула. Я понятно излагаю?

— Понятно… Всё сделаем, Геннадий Семенович.

Я развернулся и вышел из кабинета. Первая свая в фундамент новой экономики была забита. Если всё срастётся, то улучшения будут невероятными!

На следующий день район гудел.

Мои пацаны сработали безупречно. Кабан, в прошлом сам хлебнувший прелестей работы в автомастерской, с маниакальным энтузиазмом лично сварил из толстой стали десяток красных ящиков. Они выглядели монументально, как маленькие сейфы. Ни одна фомка их не брала. Узкая щель сверху позволяла просунуть лист бумаги, но не позволяла вытащить его обратно. Замки врезали самые сложные, финские, добытые Шурупом по своим каналам.

Мы начали с автокомбината. Того самого, где Кабан теперь официально числился водителем-испытателем.

Директор автокомбината, сухой и желчный мужик по фамилии Скворцов, встретил нас в цеху с перекошенным лицом. За его спиной жались хмурые начальники участков.

— Что за цирк вы тут устраиваете, Мордов⁈ — закричал он, перекрывая гул работающих двигателей, когда Михан с грохотом прикручивал красный ящик мощными анкерами прямо к несущей бетонной колонне возле раздевалки. — Какой еще ящик⁈ У меня план горит, запчастей нет, а вы тут в демократию играете!

Я неторопливо подошел к нему. На такой вопрос у меня уже был подготовлен ответ. Недаром мои ребята прошлись по местным пивным, подслушивая разговоры работяг.

— План горит, потому что у вас три подъемника вторую неделю стоят из-за сорванных шпилек, товарищ Скворцов, — спокойно, но так, чтобы слышали собравшиеся вокруг работяги в промасленных робах, произнес я. — А слесарь Петренко еще месяц назад придумал, как эти шпильки вытачивать из списанных полуосей. Только ваш начальник цеха его послал куда подальше, чтобы не писать акт на перерасход токарных резцов. Я не прав?

В толпе рабочих кто-то громко, издевательски хмыкнул. Начальник цеха покраснел как помидор и попытался спрятаться за спину директора.

Скворцов осекся. Он не ожидал, что какой-то комсомолец из райкома настолько глубоко владеет матчастью его предприятия.

— Так вот, товарищ Скворцов, — я протянул ему один из двух блестящих ключей. — Этот ящик — ваша возможность перестать быть слепым котенком. Раз в три дня вы лично, своими руками, открываете его. И читаете всё, что там