Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

остановить эту бумагу. Императора я застал в кабинете в половине десятого. Адъютант впустил меня без доклада, из чего следовало, что распоряжение на мой счёт отдано заранее, и Александр Четвёртый ждал меня у окна, с чашкой в руке.

— Вы можете не подписывать, — сказал я с порога и положил папку на стол. — Без визы это просто бумага. Вы сами позавчера так сказали.

— Могу, — согласился он. — И не подпишу. При одном условии, Разумовский. Назовите мне другой источник Искры нужного порядка. Один. Любой. Я порву этот бланк у вас на глазах.

Я молчал. Он меня не торопил, поставил чашку на подоконник и вернулся за стол.

— Тогда говорите, зачем пришли.

— Убедить вас не подписывать.

— Это я понял. Убеждайте. Только сначала ответите на мои вопросы. Вы ведь с седьмого этажа сейчас, я прав? Вы говорили с ней. Она сказала вам про память. Она права? Память вернётся?

— Вернётся.

— Вся?

— Вся. Одним куском и без наркоза. Такие швы срастаются только так.

— И что с ней будет, когда все вернется?

Вопрос был задан без нажима, и отвечать на него пришлось мне самому, по моей же науке. Я отвечал и слышал, как каждое слово работает против меня.

— Годы мучений, Государь. Изоляция, боль, воспоминания о вежливом человеке, который спрашивал о самочувствии и включал машину. Психика не принимает такое постепенно, она словно заново проживет свою жизнь, день за днём. Я видел похожие исходы. Их не лечат. Их удерживают препаратами, в закрытых отделениях, годами, и пишут в картах слово «стабилизация».

— То есть вашу мать ждёт второй подвал, — сказал Император. — Чистый, с вежливым персоналом и с вашими ежедневными визитами. Теперь моя часть, Илья Григорьевич. Я могу запретить. Мне нужно просто не подписать и бумага уйдёт в архив. Она останется жить. Ответьте на один вопрос, как лекарь и как сын. Считать её жизнь спасенной вы сможете?

Я стоял посреди кабинета и понимал о чем он говорит. Живой она оставалась бы в моих сводках, одной строкой. В палате на седьмом этаже жила бы женщина, которая боится собственной памяти, боится уснуть и ждать дня, когда она вернется.

Всё было против меня. И откровенно говоря, они были правы. Мое желание всех спасти, в этот раз было излишне эгоистичным. В конце концов, каждый имеет право решить когда ему жить, а когда умереть.

— Не смогу, — сказал я.

Император выдвинул ящик стола, достал ручку, открыл папку и подписал.

— Это второй раз, когда мой род подписывает ей приговор, — сказал он, не поднимая головы. — Первый подписал мой отец, сорок лет назад, когда сводил на бумаге две линии крови. Мне не нравится, что замкнуть этот круг выпало мне, и это единственная жалоба, которую вы от меня услышите, — он закрыл папку и подвинул её ко мне через стол. — Теперь о порядке. Изъятие проводит Канцелярия, бригада отобрана и готовится с ночи. Вам, как родственнику, положено место за стеклом.

— Нет, Государь.

— Нет?

— У короны передо мной неоплаченный счёт, — решение было принято ещё в лифте, и голос под него нашёлся сам. — В Пекине мной расплатились. Операция принцессам была условием договора двух престолов, и я узнал об этом на пороге чужого кабинета, от чужого императора. Счёт я тогда не предъявил, было некому. Предъявляю сейчас. Никаких бригад из архива. Оперирую я.

Александр Четвёртый откинулся в кресле и рассматривал меня, наверное, с полминуты. О Пекине он не переспросил ни слова, из чего я сделал вывод, что фраза, сказанная мне в спину, дошла до него раньше меня.

— Она вас узнала? — спросил он вдруг.

— Она поставила мне условия. Быть в сознании до последней доли и не останавливать работу, что бы она ни кричала.

— Значит, узнала, — сказал он. — Условия чужому не ставят. Хорошо, Разумовский. Оперируете вы, приказ о допуске будет у Серебряного через час. Всё?

— Ещё одно. В операционной будет сам Серебряный. Гарант короны, полная запись, каждое движение под протокол.

— Принято, — он поднялся, показывая, что аудиенция окончена, и уже у двери негромко добавил: — Она просила молчать до визы. Магистр нарушил её просьбу сознательно, под свою ответственность. Я это запомню. В хорошем для него смысле.

Из кабинета я вышел с папкой, в которой стояли теперь две подписи, её и его. Спор был закончен, начиналась работа.

К одиннадцати я собрал всех. В кабинете сидели Грач с планшетом и Лена, на столе, между картой и телефоном, устроился Фырк, а экран телемоста показывал зону, Тарасова из чистого модуля, Зиновьеву в лаборатории и Семёна с Коровиным у неё за спиной.

Фырк до начала успел провести ревизию моего стола и доложить, что сушки кончились, утка задерживается четвёртые сутки и что в приличных штабах довольствие духов выносят в приказ отдельной строкой. Строку я пообещал.

Говорить я стал стоя, без вступления, так, как сложил по дороге от Императора.

— Источник найден. Это моя мать. Она доброволец, решение её, виза Государя стоит. Оперирую я. Завтра.

Тишина на линии продержалась некоторое время. Потом Тарасов выругался, коротко, одним словом, и связь донесла его без искажений. Следующую фразу он сказал уже рабочим голосом:

— Кто в бригаде? Анестезию кто ведёт?

— Анестезии не будет. Её условие. В сознании до конца.

Тарасов стянул с головы хирургическую шапочку, посмотрел на неё и надел обратно.

— Понял, — сказал он. — Тогда тройной мониторинг. Командир, из зоны мне хода нет, сам знаешь. Дай телеметрию в реальном времени, буду вторыми глазами на кривых. Если пойдет аритмия, я увижу её раньше твоей бригады, я тринадцать суток только это и делаю.

— Дам. Ты в контуре, Глеб.

Зиновьева за всё это время не произнесла ни слова. Она раскрыла блокнот и писала, и по движению её руки было видно, что пишет она колонками.

— Протокол мониторинга сделаю к вечеру, — сказала она, не отрываясь от блокнота. — Давление, ритм, сатурация, астральный фон гильдейским измерителем, шаг замера три минуты, дублирование на зону. Черновик пришлю через два часа, завизируете.

— Однако, — сказал Коровин и больше ничего не добавил.

Семён смотрел в камеру и молчал дольше всех. Вопрос, который он в итоге задал, никто другой задать не решился.

— А ты сможешь? Своими руками?

— Смогу,