Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

палаты, не спит. Я приоткрыл дверь. Анна сидела в кресле под лампой, с серым томиком в руках, очки для чтения ей подобрали здешние, и в этих очках она была похожа на учительницу, проверяющую тетради.

— Не спится?

— Читаю. После профессора тут ещё рассказы остались, — она заложила страницу пальцем и посмотрела на меня. — Дочитаю после.

— После, — согласился я. — Спокойной ночи.

— Иди спать, Илья, — сказала она и вернулась к странице.

Я закрыл дверь. Из всех разговоров этих суток самый короткий дался мне дороже всех, и по дороге к лифту я думал о том, что человек, которому осталась одна ночь, читает Чехова и оставляет рассказы на после, а я не могу предложить ей взамен ничего, кроме твердой руки.

В кабинете я убрал протокол в сейф, завёл будильник на пять и погасил свет. Фырк перетёк с подушки ко мне на плечо, устраиваясь на ночь, и вдруг замер. Лапы его сжались, коготки прошли сквозь рубашку, шерсть на загривке поднялась.

— Фырк?

Ответить он не успел. На пульте вспыхнула красная лампа спецсвязи, сдвоенный сигнал, и дверь кабинета распахнулась без стука. Дежурный офицер стоял на пороге, забыв про устав, и голос его срывался.

— Илья Григорьевич! Рой поднялся! Весь, разом, строем, идёт к нашему зданию!

Фырк на плече сидел столбиком, и глаза его были белые.

— Двуногий, — голос бурундука шёл глухо, чужой. — Айла сверху. Впереди них идёт Высокий.

Глава 15

Свет я включить не успел. Дежурный офицер так и стоял в дверях, за его спиной по коридору уже бежали, где-то внизу хлопали двери, и поверх всего этого шёл сдвоенный сигнал спецсвязи, ровный, как метроном.

— Докладывайте по форме, — сказал я, застегивая рубашку. — Что значит «идёт к зданию». Дистанция, скорость, поведение.

Офицер сглотнул и собрался.

— Виноват. Докладываю. Противник вышел к внешнему периметру четыре минуты назад. Движение прекратил. Посты наблюдения дают одно и то же со всех направлений, стоят. Кольцом, вокруг здания, на удалении около трехсот метров. Не атакуют.

— Совсем?

— Совсем, Илья Григорьевич. Стоят и… — он поискал слово, устав таких слов не предусматривал. — Ждут.

Фырк у меня на плече сидел столбиком, глаза его оставались белыми, и через этот белый канал я спросил.

— Айла подтверждает?

— Подтверждает, — голос бурундука звучал глухо. — Она над ними. Говорит, стоят тройками, ровно, как на плацу. Высокий в кольцо не вошел, остановился напротив главного въезда и смотрит на здание. Просто стоит и смотрит, двуногий.

Я подошёл к окну. Со своего этажа я видел кусок площади перед резиденцией, прожектора внешнего периметра, и на границе света, там, где кончались их конусы, темнота была гуще, чем положено. Она не шевелилась.

Войско перед штурмом двигается, ищет ворота, щупает оборону. Эти стояли и арифметика собралась сама, из цифр Грача, из графика смены порога, из всего, что мы считали трое суток.

— Они ждут утра, — сказал я вслух. — Программе пока нельзя нас есть. Планка сменится на рассвете, и все, кто в этом здании, Серебряный, Лена, менталисты охраны, станут для неё разрешенной добычей. Рою незачем штурмовать, Фырк. Ему достаточно дождаться.

— Хозяйственная тварь, — бурундука передёрнуло от загривка до хвоста. — Встала пораньше, заняла очередь к прилавку.

Часы над пультом показывали два ноль шесть. До рассвета оставалось около четырёх часов.

— Значит, рассвета не будет, — я снял трубку внутренней связи. — Дежурный, общий сбор хирургической бригады. Операция переносится. Начинаем немедленно. Разворачивайте операционную, телеметрию на зону, Тарасова и Зиновьеву поднять по тревоге. Исполнять.

Я положил трубку и повернулся к Фырку. Следующий приказ был не для пульта.

— Теперь ты. Дотянешься до Совета?

Бурундук развернулся ко мне всем корпусом, и белизна из его глаз ушла, он смотрел на меня своими, чёрными.

— До Луны, двуногий, ночью, через сотни этих тварей?

— Ты меня не понял. Мне нужны Старейшины. Здесь, сейчас. Носильщикам предстоит ходить сквозь кольцо всю ночь, шесть точек, десятки ходок, и на каждой их будут ждать. Ррык один эту дорогу не осилит. Передай Совету всё. Рой, кольцо, операция. И передай, что это их условие, не моё. Они велели мне вернуть украденную Искру. Вот она, стоит под окнами, украденная, переработанная, четыре тысячи их младших в чёрных шкурах. Пусть забирают.

Фырк молчал.

— Диктуй короче, — сказал он. — Канал до Луны узкий, я тебе не почта.

— Три слова. Лукумон начал. Помогите.

Он сел, сложил лапы, и глаза его закатились так глубоко, что под веками не осталось даже белого, одна пустота. Я ждал у окна и считал собственный пульс. На счёте около сотни Фырк качнулся, вдохнул со всхлипом и заговорил, и я не узнал его голоса, потому что говорил он с чужой, не бурундучьей расстановкой.

— Совет слышал Лукумона. Совет идёт. Старейшины принимают бой с Роем на подступах и держат коридоры для носильщиков. Условие одно, переработанных не жалеть, они скорбь Совета, и Совет закроет её сам, — он выдохнул, обмяк, и следующую фразу договорил уже своим голосом, сипло: — Всё, двуногий. Они уже у Врат. Я слышал, как там стало тесно.

Даже интересно стало откуда он такой канал связи раздобыл, потому что ответа быстрее я не получал ни от одной инстанции в двух своих жизнях. Четыре тысячи лет изоляции Совет копил злость, чтобы свести счёты. Про былые обиды и равнодушие он, казалось, забыл. Впрочем, это было их, духов, дело. Уточнять мне было некогда.

Стекло дрогнуло от удара воздуха, как будто над зданием на малой высоте прошло что-то очень большое, и по площади внизу, по конусам прожекторов, скользнула тень с размахом в полквартала.

Часовые на периметре задрали головы. Темнота за границей света шевельнулась впервые за ночь, тройки сломали равнение, и я успел подумать, что очередь у прилавка занервничала.

В окно ударили. Створка распахнулась от удара с той стороны, по кабинету пошёл ночной холод, и на подоконник, ломая инерцию единственным крылом, вывалился Ворон. Перебитое крыло держалось вдоль тела криво, каждое движение он совершал через боль, и садился жёстко, с юзом, насмерть цепляясь когтями за камень.

— Ворон!

— Не ори, лекарь, — проскрипел он, устраивая крыло. — Я не глухой. Раненый, это да.

— Ты должен лежать во втором корпусе.

— Я должен то, что должен, а