Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Вы обязаны были отказать!

Я встал. Грач и Лена сидели не шевелясь.

— Я обязан был доложить, — сказал Серебряный, и голос его был без единой уступки. — Доложил. Государю и вам. Строго в этом порядке, потому что таков закон, а не потому что мне так удобнее. Виза Государя на документе не стоит и, возможно, не встанет, вы слышали его вчера. Юридически это пока просто бумага.

Он пошёл к двери. У порога остановился, спиной ко мне, как стоял позавчера, только на этот раз он заговорил сам:

— Передаю дословно, Илья Григорьевич, меня просили запомнить, и я запомнил. Она сказала: «Я эту память всё равно не выношу. Меня порвёт. Пусть хоть смысл будет». И она просила не говорить вам, пока Государь не поставит визу. Это условие я нарушаю сознательно, — он открыл дверь. — Доброй ночи не желаю, её не будет.

Дверь закрылась. Я стоял над папкой с гербом и не открывал её ещё, некоторое время. Потом открыл.

Заявление было отпечатано на бланке Канцелярии, с входящим номером и вчерашним штампом регистратуры. Полстраницы текста. Добровольное изъятие Искры, безвозмездное, в полном объеме, до полного истощения ресурса, в рамках проекта «Искупление». Слово «ресурс» в тексте встречалось четыре раза. Внизу стояла дата, вчерашняя, и подпись: «Разумовская А. В.»

Глава 14

На седьмой этаж я поднялся к восьми утра, с папкой под мышкой. За ночь я перечитал заявление раз десять, искал щель в формулировках и не нашёл, Канцелярия составляла свои бумаги на совесть. Оставался лишь разговор.

Сестра на посту встала мне навстречу и заговорила шепотом, хотя коридор был пуст.

— Спала, Илья Григорьевич. Четыре часа подряд, по вашей схеме, без криков. С шести на ногах, попросила расчёску и свежую наволочку.

— Спасибо. Не объявляйте меня.

Анна сидела в кресле у окна, причёсанная, со сложенными на коленях руками. Назначение, которое я сделал ей вчера вечером, лежало на тумбочке, карандаш она положила поперёк листа. На звук двери она обернулась спокойно, без вздрагивания.

— А, Илья. Рано вы сегодня.

— Рано, — я подошёл и положил папку перед ней, гербом вверх. — Вы знаете, что это.

— Знаю. Я это диктовала, — она посмотрела на герб. — Магистр обещал молчать до визы. Ненадолго же его хватило.

— Он поступил правильно, — садиться я не стал, такие вещи говорят стоя. — Теперь послушайте меня. Хода этой бумаге не будет. Виза Государя на ней не стоит, и я сделаю всё, чтобы она не встала. Я вытащил вас из Эфеса, из комы, три часа сорок минут ишемии ствола, и вы дышите, читаете Чехова и спорите с лекарями. Вытащу и теперь. Найдём другой источник, другую схему, что угодно. Умирать вам я не дам.

Она выслушала меня до конца, не перебив, и смотрела всё это время мне в лицо.

— Сядьте, Илья, — сказала она. — Шея затекает на вас смотреть.

Я сел. Этим тоном я неделю двигал госпитали и генералов, а здесь, напротив этой женщины, он ничего не значил.

— Я устала, — сказала она. — Сил нет. Я не жалуюсь, читайте что это факт из анамнеза, вы же любите факты. Решение моё. Вашего разрешения тут не спрашивают, и магистр ни при чём, он записал под диктовку и внёс две моих правки, — она разгладила ладонью подол. — И с бумагой вы воюете зря. Воевать надо было бы с причиной, а причину вы знаете лучше всех в этом здании. Тот подвал лезет каждую ночь. Ваша схема подарила мне четыре часа сна, и я за них благодарна, только схемы кончатся раньше. Скажите честно, как лекарь. Память вернётся?

Я молчал. Врать ей было нельзя, а правду она знала еще до вопроса.

— Вот, — кивнула она. — Вернётся. Целиком, одним куском, вы мне сами расписали механику склейки, слово только подобрали помягче. Жить с этим куском я не смогу.

Аргументы у меня кончились, остался один, последний, и я выложил его на стол следом за папкой.

— Я же ваш сын.

В палате стало тихо. Где-то внизу, семью этажами ниже, провыла и стихла сирена. Анна сидела прямо и смотрела мне в лицо.

— Мне это сказали в первый же день, — сказала она. — Здешние лекари. Я ничего не почувствовала, для меня это была строчка из чужой автобиографии. Уж простите меня за такую аллегорию. Потом смотрела на вас и наблюдала, — она перевела дыхание. — Мальчик из подвала, у которого нет лица. Это ты.

— Мама…

— Тогда тем более, — она не дала мне договорить, и голос её впервые за разговор сел. — Тем более, Илья. Я не хочу, чтобы ты стоял рядом и смотрел, как я схожу с ума. Этого никакой сын не заслужил. Ты, судя по тому, как тебя тут слушаются, тем более.

Ответить мне было нечего. Она подтянула к себе тетрадь с тумбочки, открыла на заложенной странице и развернула ко мне. Страницу она расчертила на два пункта, почерк был ровным, но нажим такой, что в одном месте бумага была продавлена до дыры.

— Теперь условия, раз уж ты пришёл с папкой. Первое. Никакого наркоза и никакого сна. Я буду в сознании до конца, это моя Искра и мои проводы. Второе, и его ты повторишь своим людям дословно. Если на столе я начну вспоминать и кричать, работу не останавливать. Что бы я ни кричала. Ты понял меня, Илья?

— Понял, — сказал я. Возразить ей мне было нечего.

— Хорошо, — она закрыла тетрадь и вернула карандаш на прежнее место, поперёк обложки. — Папку забери. Она тебе сегодня ещё пригодится.

В коридоре я постоял у пустого стула, привалившись к стене. За две жизни я выигрывал споры у консилиумов, у Гильдии, однажды у Императора. Этот спор я проиграл, всухую, и спорила она в моей же манере. Что ж, я теперь знал, от кого она у меня в этой жизни.

Неделю назад Ника сказала мне по закрытой линии, что не надо врать тем, кого спасаешь, даже если правда убьёт их надежду. Я не соврал ни в одном слове, и всё вышло по её формуле. Только убитая надежда была моя.

Я оттолкнулся от стены, перехватил папку поудобнее и пошёл к лифту. Оставался лишь один человек, который ещё мог