Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Он повернулся. Усталость на его лице я видел и раньше, на девятые сутки, в манеже. Сейчас к усталости добавилось то, что я как лекарь назвал бы коротко: работа на пределе.

— Отвечу честно. Тогда, при закрытии, запрет стоил мне подписи. Одной. Я подписал и забыл, это было легко, город тогда не умирал. Сегодня тот же запрет стоит мне столицы, и я его держу. Второй раз за неделю, сегодня вы видели, — он вернулся к столу и сел. — Не знаю, хватит ли меня на третий. Скажу вам то, чего не сказал бы никому за тем столом, если через двое суток у вас не будет другого решения, Разумовский, меня не хватит. Я подпишу. И жить с этим буду я, а не Васнецов. У вас сорок восемь часов.

Я кивнул. Торговаться за сроки тут было не с кем, он назвал не срок, а собственный предел, а предел просьбами не сдвигают.

— Второй вопрос, — сказал я. — Радулов говорил через мембрану, при полной записи, вы её, конечно же, читали. «Спроси своего Государя, кто создал нас обоих. Спроси про руку, которая держит карандаш». Я спрашиваю.

Александр Четвёртый смотрел на меня довольно долго. Потом открыл ящик стола, достал ключ, запер дверь кабинета и сел обратно.

— Хорошо, — сказал он. — Вы имеете право, а я устал носить это один. Слушайте, перебивать не нужно. Сорок лет назад в Империи работала программа под названием «Ответ на Пакт». Задача, получить людей с предельной ёмкостью по Искре. Идеальных конвертеров, если пользоваться языком документов. Программу вёл мой отец. Лично, через доверенных людей, мимо кабинета министров. Под неё сводили линии крови, искали пары, чьи дети дадут нужные свойства. Брак Анны Разумовской и Радулова создан исскувственно, Илья. Две подходящие линии, встреча, которая выглядела случайной, обстоятельства, которые подтолкнули. Их не спрашивали. Они не знали.

Я слушал его как лекарь и как сын одновременно. Лекарь складывал факты… Сын просто молчал.

— Я узнал о программе из архивов отца, после его смерти, — продолжал Император. — Заморозил её в первый же год своего правления, разогнал исполнителей, закрыл документы грифом. Мне казалось, этого достаточно. Я не уследил за одним человеком. Радулов к тому времени уже знал часть правды и делал выводы сам, используя свои средства. Итог его выводов вы взрывали позавчера, — он положил руки на стол. — Империя стреляла в вас задолго до вашего рождения, Илья Григорьевич. Этого не исправить. Я могу одно, не дать ей выстрелить снова. Этим я и занимаюсь, как именно, вы наблюдали утром.

— Люди, которые проектировали, — сказал я. — Они не все умерли со старым Государем. Васнецов поднимает черновики из того же архива и знает, где лежат. Что с ними будет?

— После, — сказал он. — Сейчас они мне нужны считающими, считать, кроме них, некому. Это грязная логика, я знаю. Другой у меня для вас нет.

— Последнее. Кто ещё знает про программу? Полный список.

— Серебряный, — сказал он. — Теперь вы. Всё. Радулов знает часть и достраивает в мозгу остальное. Ваша мать ничего не знает, и я прошу вас держать это при себе при любых разговорах на седьмом этаже, её память сейчас не выдержит и меньшего.

Мы помолчали. Я думал о том, что за эту неделю слово «проект» произносили при мне трижды, Радулов о своей машине, Васнецов о своём черновике, Император об «Ответе на Пакт». Три проекта, три поколения считающих людей, и в основании каждого лежал один и тот же принцип. Разница была только в упаковке.

Спрашивать дальше было нечего, он ответил на всё, включая то, о чём я не спросил. Сын человека, который собрал моих родителей на бумаге, сидел напротив и просил меня спасти его город. Я встал.

— Разрешите идти, Государь. У меня сорок восемь часов.

— Идите, — я был уже у двери, когда он добавил, тем же ровным тоном: — Ваша мать в этом здании. Вы были у неё лишь один раз за неделю. Сходите. Это не приказ.

Я кивнул и вышел.

Верить Громову на слово я не стал. Не из недоверия к профессору, а из привычки. Цифра, которую я не проверил руками, для меня не цифра. Руки на этот раз были чужие, Тарасова и Зиновьевой, работали они по телемосту.

К двум часам дня на манеже развернули контрольную палату, двенадцать пациентов новой волны, все слабоодарённые, с падающим фоном, в сознании и все с подписанным согласием.

Согласие я потребовал отдельным пунктом, и Тарасов собрал двенадцать подписей за сорок минут, доложив, что отказников нет, один из двенадцати, пожарный со сломанной Искрой огня, спросил только, можно ли его записать первым.

Протокол я продиктовал сам, синтетические Слёзы в максимально допустимой дозе, повторное введение по схеме, замер астрального фона каждые тридцать минут. Зиновьева мерила лично, гильдейским измерителем, с записью в два журнала.

Первый час дал надежду.

— Командир, работает! — Тарасов в эфире ожил, я давно не слышал у него этого голоса. — Фон пошёл вверх у всех двенадцати! Сатурация растёт, у троих спала температура, пацан с четвёртой койки попросил есть! Слышишь, командир? Есть попросил!

— Слышу. Не гони. Делай замеры по схеме.

Два часа мы жили хорошо. Фон стоял высоко, клиника светлела, Тарасов сыпал докладами, и даже Зиновьева, обязанная сомневаться по должности, к четвёртому измерению диктовала цифры почти весело, что для неё было неслыханно.

К шести вечера всё кончилось.

— Пятый замер, — Зиновьева читала ровно, я всё понял до цифр. — Фон снижается. У всех двенадцати. Скорость падения… — она перепроверила, я слышал, как щёлкает измеритель. — Скорость падения вдвое выше фоновой. Илья, они падают вдвое быстрее исходного темпа. Мы их разогнали.

Лена уже кивала:

— Над манежем стягивается. Три точки, может, четыре. Они пришли на свет, Илья. Мы подняли людям фон, и их стало лучше видно.

Шестое измерение Зиновьева закрывала уже без комментариев, диктовала голые цифры, и под конец добавила одно, для протокола: «Прошу зафиксировать. Ухудшения относительно фона до пробы нет ни у кого. Мы не навредили».

К восьми вечера все двенадцать вернулись к исходным цифрам. Единственное утешение за день, препарат не навредил, он просто ушёл в дыру. Тарасов в эфире долго молчал. Сказал только, «Понял. Снимаю палату», и по голосу его было ясно, что два