Воевода - Денис Старый

class="p1">И теперь мысли у мужчины то и дело проскакивали, что нужно спасти свою новую женщину и её дочь, которой исполнилось всего лишь четыре года. Женщина-то лишилась своего мужа, который погиб, обороняя Пронск. Так что многое Акима и Марфу связывало, схожее их горе. Но теперь пришли ордынцы, и вновь получается так, что лишь тлеющая надежда на нормальную жизнь начинает слишком быстро охлаждаться, исчезать.

Поняв, в каком состоянии находится тот, Алексей решил Акима не трогать. Себе дороже, потому как в последнее время даже будучи задумчивым и хмурым Аким мог взорваться фонтаном эмоций и даже схватить за грудки далеко не хилого Алексея.

— Не робей, ребята! — пошёл сотник подбадривать своих бойцов.

Ратники московские пребывали в страхе. Нет, они не собирались вдруг кинуть свое оружие и сдаться на милость завоевателям. Но столько врагов… У русича, который привык к куда как к меньшим числам противника, разбегались глаза. Ордынцев столько, что их воинство уходит за горизонт. Ну а дальше фантазия рисует и вовсе несметные полчища.

Так что был страх у большой дружины Филиппа Няньки. Ведь куда вступит нога ордынца — везде пожар и разорение, смерть и льётся кровь. Везде они выигрывают.

— Вспомните, ребята, что говорили про сечу у горы Плешивой! Тысячи ордынцев там полегли от одной тысячи русичей, — «пропагандировал» Алексей. — Неужто мы не постоим? И более нас, чем было на Плешивой горе русских витязей. Знал я боярина Евпатия Коловрата — так я не хуже.

Ну, последнее Алексей явно привирал. Боярина Коловрата он знал, но никогда с ним мечи не скрещивал, просто не доводилось. Не верил в то, что Евпатий Коловрат действительно такой сильный воин, что Алексей, сотник московский, который многих побеждал в поединках, проиграл бы боярину.

Между тем, ордынцы выставляли вперёд свои метательные машины.

Долго они их выкатывали из леса, где строили вдали от глаз москвичей. И вот сейчас каждую такую махину тащили запряжённые в неё четыре быка. Да и люди на верёвках помогали животным, а иные расположились сзади и подталкивали вперёд грузный механизм.

— Гляди-ка! Был прав Ратмир! — словно бы восхитился и обрадовался Алексей. — Говорил про пороки преогромные. Так вот они. И я не сбрехал воеводе.

Со спины к нему подбежал вестовой воеводы.

— Сотник, тебя князь кличет! — сказал молодой отрок, новик, служивший посыльным воеводы.

Сотник Алексей улыбнулся. Ну конечно, «князь кличет»! Именно так всегда говорят, но на самом деле всю полноту военной власти взял на себя воевода Филипп Нянька, воспитатель княжеский. И не так уж и молод московский князь. Уже муж, восемндцать летов ему. Но привык князь Владимир Юрьевич словно бы прятаться за спину своего могучего воспитателя Няньки.

Крепость Москвы была небольшой, по всему периметру она составляла не более полутора вёрст. Для иных градов и это немало. Но если Москва хотела состязаться в своей значимости и величине с тем же Владимиром, то, конечно, Владимир больше. Да и крепостных стен там три, если считать с малым детинцем.

Так что много времени Алексею не понадобилось, чтобы прибыть в надвратную башню, где находилась ставка командующего обороной города.

Филипп Нянька, несмотря на не такие уж и сильно преклонные года, был практически полностью седым человеком, с глубокими морщинами на лбу. Он по-прежнему, не сразу заметив присутствие Алексея, взирал на то, как к городу всё ближе и ближе подходят ордынские метательные машины.

Воевода прекрасно понимал, что деревянная крепость Москвы крепка и даже относительно свежа, нет в ней серьёзных прорех. Вот только, если смола будет гореть на дубовых брёвнах, из которых сложена крепость, то брёвна эти рано или поздно прогорят. А ещё ордынцы вовсю используют земляное масло. А оно даёт ещё больший жар, чем смола. Тут и вода не в помощь в тушении.

Так что это только дело времени, и в какой-то момент обнаружится серьёзная прореха, которую ордынцы могут закидать камнями и обрушить часть стены. И в таком случае будет играть роль уже даже не доблесть защитников, а относительно ордынцев их не столь великое число.

Впрочем, на стенах Москвы немало ратников: здесь были бежавшие после битвы рязанцы, были люди и с других земель, которые приходили и вставали под руку воеводы Филиппа Няньки, зная, что этот мудрый муж должен обязательно что-нибудь придумать, чтобы город отстоять. Только за последние несколько дней прибыли более трех сотен ратных. И чем больше оттягивался подход ордынцев, тем больше в Москве защитников.

— Прибыл, тараруй? — усмехнулся Филипп Нянька, все же отвлекаясь и обзывая Алексея балаболом.

Сотник насупился, показывая, словно тот ребёнок, обиду. Вот только в дружине все знали, что Алексей языком метёт, как помело. Бабам уши заговаривает вмиг. Завидовали, оттого за глаза и прозвали тараруем. А вот в лицо такое сказать мог только воевода. Иначе можно было бы и зубов недосчитаться: Алексей хоть и был словоохотливым, но и шибко уж охотлив до драки також.

— Не обижайся на меня, — по-отечески сказал воевода и на вытянутых руках охватил за плечи сотника. — Прав ты оказался. Не зря мы по твоему наущению пороки ладили, клятвенными и бранными словами тащили их на стены.

Сотник оглянулся, посмотрел в разные стороны крепостной стены, где уже готовили к бою не менее десяти катапульт.

— То не я, то ратник один рязанский подсказал, что без этого нам никак не выстоять, — нехотя, но всё-таки признался Алексей. — Ну и Аким-кузнец помог наладить пороки.

— Уже не важно кто. Но у ордынцев камнемётов больше. И камни метают они дальше. Это уже понятно. Серед нас есть коломенские, да и рязанские, которые это видели. Оттого следует тебе собрать свою сотню, и дам ещё людей, но вылазку надо сделать. Нечего вору чувствовать себя под стенами града нашего как дома у себя. Вон взгляни, — воевода показал рукой на небольшой лагерь ордынцев.

Там стояло немалое количество телег, на которых и отсюда было видно, что лежат камни, горшки с горючей смесью, съестные припасы.

— Поутру отправишься и спалишь всё это. И тогда камнемёты эти будут нам нипочём. Кидать камни токмо будут, но не земляное масло, — с металлом в голосе приказывал Филипп Нянька.

Алексей хотел было понурить голову, но вовремя спохватился и выпрямился, напротив, горделиво приподнимая подбородок.

— Сделаю, воевода! — решительно сказал сотник.

Вот только он понимал, что эта вылазка может быть последним его деянием. Выйти-то можно. Вернуться в Москву не