2075 год. Когда красота стала преступлением - Райнер Цительманн

– Что вы имеете в виду? – спросил Варек, и Алекса задалась вопросом, что за этим кроется: то ли он никогда не задумывался об этом, то ли он намеренно использует эти два термина как синонимы.

– Ну хорошо. Люди разные, – начала Алекса. – К примеру, один высокий, другой низкий, один умный, а другой нет, один трудолюбивый, а другой ленив – все это проявления неравенства. Но это не несправедливость! Несправедливость ведь это что такое? Если вы выдадите каждому одинаковые ботинки, не принимая во внимание размер ноги, это будет справедливо? Если трудолюбивый человек будет оплачиваться так же, как лентяй, это будет справедливо?

– Это совершенно очевидно, – заявил Варек. – Никто не говорит о стандартизированных размерах обуви. И труженики всегда должны получать больше, чем бездельники. Но разве справедливо, когда рабочий, по шесть изнурительных часов в день занятый одним из немногих – несмотря на всех этих роботов – еще существующих видов ручного труда, должен зарабатывать лишь малую толику того, что получает менеджер высшего звена? Предприниматель неспешно играет в гольф по утрам, наслаждается длительным бизнес-ланчем, ненадолго заглядывает в офис, чтобы пожурить своих сотрудников, и не позднее пятнадцати ноль-ноль отправляется домой к семье или к любовнице. А вот рабочий, напротив, изнурен после шести часов напряженной работы и ничего не хочет, кроме того, чтобы расслабиться.

Алекса сжала губы и бросила на него скептический взгляд.

– Но ведь это просто клише. Возможно, менеджеры, которые подходят под это описание, существуют, так же как, возможно, существуют работники, которые прогуливают, чтобы избежать тяжелой работы. Но вы не сможете измерить эффективность труда только количеством отработанных часов. Эта история – о добавленной стоимости и креативности. Я где-то прочитала, что именно идеи делают людей богатыми. И если посмотреть на успешных предпринимателей, становится ясно, что в этом есть большая доля правды. Я не уверена, что сегодня Мин Сун по-прежнему проводит больше всех часов в своем архитектурном бюро, скорее всего, ее помощникам приходится работать дольше. Но, вероятно, были времена, когда Мин Сун работала больше, чем кто-либо другой, чтобы построить свою компанию с нуля. То же самое относится и к Модари. Дизайнеры и аниматоры, неустанно работающие за кулисами, могут отработать больше часов, чем ведущая актриса, но именно ее уникальная харизма выделяет ее из других – и делает ее в глазах ее режиссеров и продюсеров более ценной, чем любой другой человек на съемочной площадке. И конечно же, более ценной, чем какой-то там сексуальный аватар.

Алекса разгорячилась и уже не замечала, что говорит высоким и резким голосом, не давая Варе-ку вставить слово, хотя и видела, что он хочет что-то сказать.

– Я думаю, что общество, в котором все более или менее одинаковы, будет чудовищно скучным. А идея принуждать всех становиться равными приводит меня в ужас. Общество, в котором человек должен обосновывать свое право иметь собственную внешность, – это настоящий кошмар…

– Что за чушь! – наконец заговорил Варек. – Никто не говорит о применении силы. И никто не просит вас обосновывать свою внешность. Но вам стоит осознать наличие у вас привилегий. Разве вы не заметили, что в Движении есть и красивые люди? Они понимают, что не сделали ничего, чтобы заслужить это, и решили помочь создать более справедливое общество, в том числе и в плане визуальной справедливости. Честно говоря, это именно то, о чем я хотел поговорить с вами сегодня. Вы могли бы стать мощным защитником нашего дела, потому что наши противники пытаются очернить нас, распространяя ложь, что мы партия уродов и для уродов, что, конечно же, чепуха.

Алекса не была уверена, что все правильно все поняла.

– Движение, партия, вы говорите так, как будто это одно и то же. Вы из ДВС, то есть из Движения, или из партии «Справедливость»?

– Я вхожу в руководство партии «Справедливость» и выступаю за то, чтобы мы включили требования Движения в нашу программу, – пояснил Варек.

На лице Алексы появилось пренебрежительное выражение.

– Вы меня не убедили. Что-то из сказанного вами звучит правдоподобно. И тот факт, что все больше и больше ученых, как вы говорите, разделяют ваши идеи, это сильный аргумент. Но все же ваша программа представляется мне крайне разрушительной. Я думаю, вы разжигаете неприязнь к меньшинствам…

– Простите, – перебил ее Варек. – К меньшинствам? С чего вы это взяли?

– Богатые и красивые – это же меньшинства. Мне кажется, что вы делаете из них козлов отпущения, обвиняя во всех мировых проблемах. И ваш фильм – кстати, вы даже не спросили моего мнения о фильме – показался мне пропагандой. Все эти дешевые клише и стереотипы…

Варек понял, что совершил ошибку. Об Алексе он знал только то, что она посетила собрание Движения, но полной картины у него не было.

– Ладно, – примирительно сказал он, – наверное, свое суждение о вас я формировал по единственному известному мне факту о посещении вами мероприятия Движения, и это суждение оказалось ошибочным. Теперь ясно, что мы с вами думаем совершенно по-разному.

– И не говорите… – улыбнулась Алекса. – Мне жаль, если я обманула ваши ожидания. После того как Зорайя упомянула, что я была на мероприятии в Нью-Йорке…

Варек и Зорайя удивленно переглянулись.

– Зорайя? Нет, я услышал об этом не от Зорайи, – сказал Варек. – Мне рассказала одна из студенток, когда я на днях забирал Зорайю из университета. Вы тоже ее знаете. Она видела вас в Нью-Йорке. Это Лена.

Зорайя молчала. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке. Она рассчитывала провести приятный вечер за просмотром фильма, а оказалась в эпицентре разгорающегося конфликта между своей лучшей подругой и своим мужчиной. Она хотела сказать им обоим, чтобы они попробовали взглянуть на вещи с точки зрения собеседника, но каждый раз, когда она пыталась заговорить, они просто продолжали разговор, не обращая на нее внимания.

Когда Варек упомянул имя Лены, Алекса опешила и чуть не прикусила язык от потрясения. Она постаралась не выдать своей паники. Лена, кто же еще! При встрече с ней на мероприятии в Нью-Йорке Алекса притворилась, будто ее отношение к Движению за визуальную справедливость изменилась. И вот теперь, сделав самое важное политическое заявление за всю свою жизнь, она невольно раскрыла свои истинные убеждения человеку, который был знаком с Леной. Алекса заставила себя улыбнуться. Что, если Варек расскажет Лене о том, чту Алекса заявила сегодня вечером, и на следующем семинаре в университете Лена назовет ее лгуньей? Но еще больше она беспокоилась о Райвене.

Нервно теребя в