Речной Князь. Книга 2 - Тимофей Афаэль

— Лапа, — я кивнул на шверт, опущенный в воду. — Упирается и держит. Чем круче крен, тем сильнее держит.

— Но… но ушкуй бы перевернулся! Любая лодка бы перевернулась!

— «Плясун» не любая лодка.

Бурилом хмыкнул с носа. Он один не хватался за борта. Сидел как сидел, только в глазах у него отражалось удовольствие человека, который смотрит на хорошую работу.

— Ты его ещё не видел, — сказал он Бесу. — Вот когда против ветра попрём — тогда посмотришь.

— Против ветра? — Бес вытаращился. — Это как?

— Увидишь.

После полудня ветер стих, и пришлось сесть на вёсла. Гребли по очереди — я и Волк, потом Волк и Бес, потом Бес и Бурилом. Атаман грёб одной рукой, потому что раненая ещё не зажила до конца, но даже одной рукой он тянул за двоих, и «Плясун» шёл ровно, споро, съедая версту за верстой.

К вечеру встречный ветер вернулся, но задул в лицо. Такой поганый ветрило, от которого обычные лодки встают колом и ползут на вёслах.

Я усмехнулся и развернул парус.

— Что ты делаешь? — Бес подался вперёд. — Ветер же встречный! Нас назад понесёт!

— Смотри.

Я положил «Плясуна» круто к ветру, почти боком. Парус натянулся, лодка накренилась, шверт врезался в воду и «Плясун» пошёл вперёд, наискось, разразая волну под углом.

— Это… это как? — Бес вертел головой, пытаясь понять, что происходит. — Мы же идём! Против ветра идём!

— Не против. Под углом. Сейчас повернём, пойдём под другим углом. Потом снова повернём. Змейкой.

Я переложил потесь, поменял шверты и «Плясун» развернулся, лёг на другой борт, и пошёл в другую сторону, всё так же против ветра.

Бес молча пялился на меня, ошеломлённый тем, что видит.

Волк тоже молчал. Он уже видел это раньше, но тогда это был короткий показ, а сейчас мы шли уже долго. Ветер дул в лицо и любая другая лодка давно бы встала, а «Плясун» летел вперёд.

Волчара о чем-то напряжённо думал.

— Если «Навь» так же пойдёт… — сказал он наконец, негромко, будто сам себе.

— Пойдёт. Ещё лучше пойдёт. Она тяжелее, меньше болтать будет.

Волк кивнул и отвернулся, но я заметил, как дёрнулся угол его рта в довольной усмешке.

К ночи мы прошли столько, сколько на вёслах прошли бы за два дня.

Бес сидел у мачты, кутался в рогожу и смотрел на меня так, будто увидел живого бога или злыдня.

— Кормчий, — сказал он тихо. — Ты кто?

— Человек.

— Люди так не умеют.

— Теперь умеют.

Он помолчал. Потом сказал ещё тише:

— Талан у тебя, Кормчий. Большой талан. Я таких, как ты, не видел никогда.

Я не ответил. Смотрел на воду, на звёзды, которые высыпали над рекой, на огоньки далёкого берега.

Завтра к вечеру будем у Устья, а там — посмотрим.

* * *

К вечеру второго дня на горизонте показались огни рассыпанные по берегу, как угли из костра. Где-то они горели ярче, где-то тусклее, а над всем этим поднимались чёрные силуэты башен и крыш, едва различимые в сумерках.

— Устье, Вольный Город, — сказал Бурилом.

Я сбросил ход, и «Плясун» заскользил по воде тише, лениво покачиваясь на волне. Впереди, там где река расширялась и уходила в устье, виднелись мачты кораблей.

— Порт, — Волк сощурился, вглядываясь. — Большой.

— Большой, — подтвердил Бес. Он сидел на носу рядом с Буриломом и тоже смотрел на огни, только взгляд у него был настороженный, как у человека, который вернулся в места, где его не ждут. — Туда нам нельзя.

— Мытари? — спросил Бурилом.

— Мытари. Каждую лодку досматривают, каждый мешок щупают. Люди Изяслава там бывают, не часто, но бывают. Увидят чужих — начнут вопросы задавать, а мы врать складно не умеем.

— Ты умеешь, — буркнул Волк.

— Я умею. Вы — нет. По вам за версту видно, что не торговцы.

Волк дёрнулся, хотел огрызнуться, но Бурилом поднял руку.

— Дальше.

Бес помолчал, оглядывая берег. Потом указал куда-то влево, туда, где стена камышей темнела на фоне закатного неба.

— Там, — сказал он. — Видите, где камыш стоит стеной? За ним — Гнилая протока. Старое русло, заросшее. Контрабандисты им пользуются, чтобы мытарей обойти.

— И мы пройдём? — спросил я.

Бес повернулся ко мне. В сумерках лицо его было почти не видно, только глаза блестели.

— Днём — прошли бы. Я там сто раз ходил, каждую корягу знаю, но сейчас темнеет, а в темноте… — он покачал головой. — В темноте там смерть, Кормчий. Мели, топляки, коряги. Напорешься — и хорошо если просто днище пробьёшь, а можешь ведь и перевернуться, там течение хитрое.

— Можем до утра подождать, — сказал Волк. — Встать на берегу, переночевать.

— Нельзя, — Бес мотнул головой. — Здесь место открытое. Увидят с берега, начнут спрашивать, кто такие, чего стоим. Стража по ночам дозором ходит.

— Тогда что предлагаешь? — Бурилом смотрел на Беса в упор.

— Не знаю, Атаман. В порт нельзя, на стоянку нельзя, в протоку ночью нельзя. Куда ни кинь — везде клин.

— Что ж ты раньше не сказал, что нам переждать до утра надо⁈ — рыкнул Волк. — Что по протоке твоей ночью не пройти⁈ Сдать нас решил⁈

— Ничего я не решил. Думал засветло успеем. — вздохнул Бес. — Теперь нужно уходить и лодку прятать, утра дожидаться.

Повисла тишина. Волна плескала о борт, где-то в камышах квакнула лягушка. Огни Города мерцали на горизонте, такие близкие и такие недоступные.

Я смотрел на стену камышей. Протока была там, за ней — путь в Город, минуя мытарей и лишние глаза. Ночь, темнота, мели и коряги. Для любого кормчего — верная смерть.

Для любого, у кого нет Дара.

— Я проведу, — сказал я.

Бес повернулся ко мне.

— Чего?

— Проведу. Показывай, где вход в протоку.

— Кормчий, ты не слышал? Там в темноте…

— Слышал. Показывай.

Бес посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Бурилома, будто ища поддержки.

— Делай, как говорит, — сказал Атаман Бесу.

— Но…

— Делай.

Бес сглотнул. Посмотрел на камыши, на меня, снова на камыши.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно, Кормчий. Твоя голова, не моя. Держи левее, вон туда, где камыш ниже. Там вход.

Я развернул «Плясуна» и повёл его к стене камышей. Темнота сгущалась, последние отблески заката гасли на воде, а впереди чернела протока.

Волк сидел молча, вцепившись в борт. Бурилом смотрел вперёд, в темноту. Бес шептал что-то себе под нос.

А я опустил потесь глубже в воду и закрыл глаза.

Я чувствовал илистое, мягкое дно с ямами и буграми. Коряги — одна слева, в двадцати шагах, другая справа, глубже, третья прямо по курсу, но