Когда шепот зовет бурю - Владислав Добрый

Адреану не давали покоя мануфактуры Инобал. Мне — тоже. Приземлённые мы, пытаемся у всякого городского выведать, откуда у людей деньги. А те, у кого деньги водятся, — не понимают, как можно их не иметь. Так, похоже, во всех мирах.

Дядька Гирен ввалился последним. Сапоги в грязи, усы будто поседели сильнее, чем с утра.

— У Брента лошадь захромала, — сообщил он сразу, будто доклад делал. — Камень. Ничего страшного, почистят — выправится. В лагерь южане из-под Варры приехали. Спорили, куда им палатки ставить, чтобы, значит, по праву. Я им объяснил. Поняли.

«Я объяснил» — это значило, что спор закончился, и никто не хочет вспоминать подробности.

Слуги уже разожгли подогреватель для вина — маленький, почти игрушечный очажок. Поставили на низкий столик миски с похлёбкой. Раздели меня бы они за минуту, если бы я позволил. Но я не торопился. Магия держала меня в тонусе, тяжёлая броня нисколько не тяготила. А ещё она дарила странное чувство уюта. Броня вместо шерстяного свитера, которых тут, между прочим, не было вовсе.

— Позвольте, сеньор герцог, — напомнил один из слуг, потянувшись к пряжке.

— Позже, — отмахнулся я и опустился на складную лавку, к вину.

Мы пили молча. Уютно молча — когда слова мешают. Немного позже Адреан не выдержал:

— Завтра… если вдруг… Сеньор Магн, можно я…

— Не надо, — сказал я. Хотя стоило бы держать козырь в рукаве. Но завтра лучше всё же попытаться взять стену. Я поправился: — Ладно, не торопись. Сначала думай. Сожжёшь — молодец. Не сожжёшь — обойдёмся.

Дукат хмыкнул, поставил кубок на пол.

— Значит, всё же штурм? Хорошо. Хоть бы выспаться. Всё кажется, что Аст ночью что-нибудь выкинет. Уж больно тихо.

Гирен развёл руками:

— Если выкинет — так выкинет. Мы тут не на покосе. Зато мои ребята сегодня в кости не стали играть. Уже хорошо.

Я усмехнулся. Они были настоящими: грязные, усталые, шумные — но настоящие.

Наконец слуга всё же снял с меня нагрудник. Остальные пластины последовали — мягко, быстро, привычно. Словно сбрасывал не броню, а лишний слой бытия. Я спустил ноги с лавки, вытянул руки к очагу. Тёплое вино приятно грело изнутри. Потом достал из сумки стопку листов — заметки Зартана.

Чернила блестели, будто ещё не высохли. Буквы стояли осторожно, словно автор боялся собственных воспоминаний.

— Что там? — спросил Адреан.

— Изящная ложь, — ответил я. — Или величайшая правда. Пока не решил.

Они переглянулись, но не стали вмешиваться. Каждый занялся своим делом: Дукат перематывал топорище своей широколезвийной секиры, Адреан точил кинжал, Гирен массировал уставшие за день ноги.

А я читал. И чувствовал, как где-то под кожей шевелится старая тревога. И та странная, болезненная радость, что приходит перед чем-то важным.

Глава 8

Ловкий ход

Я лениво пролистал листы и почти сразу наткнулся на крупный заголовок:

«Истинное сказание о величайшем деянии человеческом, что называется нынче Кузней Душ».

И в те дни, когда земля ещё помнила шаги богов, а камни на северных горах отзывались на живой голос, узрел Я Существо, не рождённое ни плотью, ни дыханием. Ибо оно было соткано из граней, что певали о силе мира, — и сияли так, что тень человеческая в страхе отступала от его узора.

И рек Я себе: «То, что не знает смерти, может быть обращено. То, что не ведает воли, может быть согнуто. А то, что не принадлежит миру людскому, все может послужить на пользу». Ибо таков удел всего — служить тому, кто постиг его суть.

И повелел Я свету склониться, а тени сойтись в круг, и сотворил зеркала, что отражают не образ, но намерение. И запел Я над ними слово, что ныне забыто, и слово отозвалось. Существо сломилось, и стало знать имя моё. И чем больше в нем было силы, тем стало слабее.

Но не скажу Я, как обратил его внутрь себя, как извлёк Сердце-Грань, что хранило Память-Волну, и как заключил её в сосуд новый. Ибо не должно человеку держать столь знание в руках своих — разве что рука та станет продолжением воли моей.

И стал Я творить Кузню Душ: не огнём и не молотом, но переплетением мысле́й, что тяжелее камня, и резонансов, что чище звона мечей в бою. И стяжал Я силу плоти Валдык, и силу самой Памяти Мира, дабы Кузня не оскудела никогда.

А когда жаждала Кузня дыхания великого, избрал Я ей обитель достойную — там, где взор Упавшего-Свыше, чей лик ныне бродит меж звёзд, хранит в себе жар древнего гнева. Ибо нет огня сильнее, чем вспыхнувший в последний миг жизни того, кто был страшен богам.

Так родилось Дело Моё, и стало служить мне, как и должно служить всякому совершенному творению. И кто возжаждет постичь его работу — да не дерзнёт. Ибо понял Я: тайна, поведанная всем, перестает быть силой, а становится игрушкой слабых.

Так запишите же: сотворил Я Кузню Душ. Не ради славы — ибо она следует за Мудрым сама, — но ради исправления несовершенства людского. Ибо что есть человек без руки мастера? Глина. Что есть глина без Огня? Прах. Что есть прах без моей воли? Ничто.

— Старый ты хлюздун, — прошептал я. А потом расхохотался. Отхлебнул вина, вытер губы и, заметив удивлённые взгляды присутствующих, объяснил: — Я ошибался. Это не изящная ложь. Это банальная полуправда!

И снова рассмеялся.

— Старый дурак не понимает, что рассказал именно ту половину, которую я… не знал!

Я споткнулся на секунду. Потому что чуть не сказал «забыл». Возможно, план Зартана и был — запутать меня. Уверенный, что я не в состоянии прочесть и осознать весь этот объём довольно мутного текста, видя во мне полуграмотного рыцаря, или, скорее, дикого писца своего времени, он наткнулся на человека, десять лет развивавшего в себе нейросвязи в банальной русской школе. И они, похоже, во многом въелись в дурную башку Магна.

И, к тому же, похоже, он не соврал про писанину, полезную Вечным. Где-то я слышал, что при письме и чтении работают другие области мозга, чем при речи. Так или иначе, но чтение его самохвальных писаний реально помогло.

У меня разве что перед глазами не выскакивали сплошным потоком системные сообщения: «Воспоминание разблокировано».

Зартан скрыл всё самое, как он думал, важное — как добраться до Кузни Душ, что перед порталом сидит живой Владыка… Но я это знал и так.

А вот то, что он решил рассказать, посчитав неважным, просто затопило меня воспоминаниями.