Два сплетенных венца - Рейчел Гиллиг

только им одним понятном, языке. Они вообще не разговаривали друг с другом. Время от времени их лица сливались, словно два мальчика становились единым целым.

– Я хочу Карту Золотого Яйца, – говорил Илик – или это был Афтон? – Беннет получил от тебя в дар Карту Провидения – я тоже хочу одну.

– У меня нет Карт, чтобы подарить вам. – Я протянула им пустые руки, но они лишь нахмурились.

– Ты просто бережешь их для себя, – закричали они.

– Я не…

– Ненавижу тебя!

Я зажала уши руками и зажмурилась. Когда я открыла глаза, близнецы исчезли.

* * *

Из безвременья проросло отчаяние. На длинном пустом побережье было совершенно нечего делать, кроме как думать – и вспоминать. И самые теплые мои воспоминания в этом месте обретали горечь, и ненасытные мысли поглощали меня без остатка: наверняка моя семья уже была убита за то, что скрывала мое заражение, и даже малыши Олдрич и Лин не избежали гнева короля – все они были мертвы.

По моей вине.

И семейство Ю – я разрушила их надежды на исцеление Эмори. Им нужна была кровь Ориса Уиллоу, чтобы объединить Колоду, но я убила его.

Эти мысли гнойным нарывом пульсировали в моем разуме, пока наконец не заполнили его до краев.

Но даже тогда в мертвенном холоде моего отчаяния теплился огонек надежды: нежность рук моей тети, когда она расчесывала мне волосы; рука Айони в моей руке и стук наших каблуков по булыжной мостовой в Рыночный день; крепкие объятия Рэйвина Ю, которые, казалось, заслоняли собой весь Бландер.

Черная шерсть моего платья пропиталась водой, когда я вошла в набегающие на берег волны. Беннет соткался прямо из воздуха и встал рядом со мной.

– Дети скучают по тебе, – сказал он, теребя в пальцах две Карты Провидения: Зеркало и Кошмар. – Особенно Тилли. Приходи к ужину. Хотя бы в этот раз.

Теперь я знала, что они говорят не со мной. Ни один из этих детей не говорил со мной. Этот пляж – эти черные пески забвения – принадлежали Королю-пастуху.

«Я знаю, что знаю. Секреты темны. Но долго еще я их буду хранить…»

Здесь – на темном берегу, где нет ни солнца, ни луны, где на рассвете не слышно крика плачущих горлиц, где совы не возвещают о наступлении сумерек, в этом месте, полном отчаяния, опустошения и безысходности, – здесь хранились его секреты.

И я была среди них.

– Я не могу оставаться с тобой здесь, в забытьи, – проговорила я, глядя прямо в серые глаза Беннета. – Я собираюсь выбраться отсюда.

Я шагнула в набегающие волны и поплыла, выбиваясь из сил. Крича и захлебываясь соленой водой, я брыкалась и молотила руками, пока мои мускулы не отказались служить мне.

Я ушла под воду – и погрузилась глубже во тьму.

Глава четырнадцатая. Рэйвин

Стражи, охраняющие двери Эмори, шагнули в тень. Рэйвин отпер темницу брата и задержался на пороге, сунув руку в карман. Он трижды коснулся Карты Кошмара, прежде чем успел осознать, что делает.

Соль забила ему нос. Он все давил и давил, не находя знакомого успокаивающего присутствия: как кожа, и огонь, и страницы прочитанной книги.

«Джеспир».

«Рэйвин?» – ее голос звучал испуганно и резко.

«Две Ольхи, Джес. Мы уезжаем на рассвете».

«Что мне нужно сделать?» – спросила Джеспир после паузы.

Рука Рэйвина, которой он сжал щеколду на двери брата, дрогнула.

«Эмори…» – прошептал он.

«Я иду».

Соль покинула его – вместе с присутствием разума Джеспир – после третьего прикосновения к Карте. Рэйвин глубоко вздохнул и отворил дверь.

Эмори лежал на скамье в углу тесной комнатушки, укутавшись в одеяло до самого подбородка, закрыв глаза, – он казался спящим. Но напряжение в плечах и морщины, бороздившие лицо, говорили, что он далек от покоя, – он дрожал, губы у него посерели.

Рэйвин подошел к шкафу и распахнул его в поисках самого теплого плаща.

– Что ты делаешь? – спросил Эмори неровным срывающимся голосом.

– Пора, Эм, – Рэйвин бросил брату на колени шерстяной плащ, – мы уходим. Сейчас.

– Почему? – Эмори попытался сесть.

– Все готово.

– Что готово?

– Где твоя обувь?

Эмори махнул рукой в конец скамьи. Рэйвин присел у изножья и, чувствуя на себе пристальный взгляд брата, ловко натянул ботинки ему на ноги прямо поверх толстых носков.

– Что готово? – повторил мальчик.

– Я отвезу тебя домой. – Рэйвин туго затянул шнурки, хотя и был уверен, что брат слишком слаб, чтобы ходить самому. Эмори хрипло вдохнул, и этот вдох сотряс его хрупкое тело.

– Дядя…

– Король осведомлен, – отрезал Рэйвин. Прозвучало резче, чем ему хотелось. Он тяжело вздохнул и поднял взгляд на брата – смотреть на него было больно. Больнее, чем Рэйвин мог представить.

Эмори, который цвел как весенний сад, теперь увядал, промерзший до костей из-за холода и агрессивного вырождения. Мальчик, еще недавно бывший высоким, сутулился, словно его позвоночник, который бугрился теперь под кожей, выступая из спины, весил больше, чем все его тело. Его смуглая кожа побледнела, щеки ввалились, кончики пальцев посинели, а его глаза – его блестящие серые глаза – были затуманены и тусклы, и лишь зловещее предзнаменование грядущего светилось на самом дне его зрачков.

Он вырождался быстрее, чем ожидал Рэйвин. И если вырождение Рэйвина было в невозможности использования Карт, вырождение Элспет – в укреплении чудовища в ее разуме, вырождение Эмори просто… убивало его.

– Все наладится, Эм, – сказал Рэйвин, обняв брата за плечи. – Обещаю.

Рубашка Эмори соскользнула с плеча, и ладонь Рэйвина скользнула по коже брата – в тот же миг глаза Эмори остекленели. Дрожь охватила его тело, губы сжались в тонкую линию, он потянулся, схватил Рэйвина за руку – и его глаза закатились.

Рэйвин отшатнулся, осознав, что натворил: он прикоснулся к брату. Он попытался было вырваться из хватки, но Эмори сжал его руку, словно тисками, впиваясь ногтями в кожу.

– У черной птицы три головы, – голос Эмори звучал сдавленно, словно на шее у него затянулась невидимая удавка. – Разбойник, дестриэр – и еще одна: по возрасту, по праву рождения. Скажи мне, Рэйвин Ю, после долгой прогулки по моему лесу: ты наконец знаешь свое имя?

Рэйвин вырвал руку из хватки брата – и сразу же магия Эмори покинула его разум. Он посмотрел на Рэйвина стеклянными слезящимися глазами.

– Что произошло? – спросил он, и Рэйвину потребовалось призвать на помощь все годы практики, чтобы сохранить невозмутимость на своем лице.

– Ничего, Эмори.

– Я… я что-то сказал?

Магия Эмори никогда не была даром. Семью это тревожило,