Пустой II. Книга 2 - Артемий Скабер

Стоял я на внешнем краю, со стороны склона, как велели. Копьё в руке, мешок за спиной, накидку снял и оставил у повозки. Белое в темноте видно издалека, а мне это сейчас было ни к чему.

Ночь была тихая. Слишком тихая, как мне показалось, хотя я и не знал ещё, какими бывают здешние ночи. Силуэты гаров темнели внутри кольца тяжёлыми буграми. Тенты висели неподвижно. Угли в каменном кольце светились ровным красноватым светом, не давая почти никакого огня. Дрок сидел у центральной повозки, у самого груза, и я чувствовал его даже отсюда.

Внезапно я почувствовал странный отклик в той самой вмятине на Зерне. Ощущение было такое, словно кто-то случайно задел старый шрам на груди. Я мгновенно замер. Подобное уже случалось раньше. Тогда у двери в ту самую ночь, когда двое остановились снаружи, но так и не зашли внутрь. И вот опять это чувство. Я постарался получше всмотреться в темноту над склоном, пробежался взглядом по кустам возле ручья и темному участку дороги, по которой мы сюда пришли.

Вообще ничего. Вокруг виднелись лишь склон и кустарники, едва тлели угли, да слышалось ровное дыхание спящих людей в лагере. Я покрепче перехватил свое копье и приготовился ждать.

На дежурстве время идет совсем не так, как днем. Этому я довольно быстро научился еще в руинах. Если слишком долго смотреть в темноту, глаза сильно устают, и тебе начинает мерещиться всякое. Обычные кусты вдруг становятся похожи на чьи-то силуэты, а камни кажутся спрятавшимися хищниками.

Так что я старался не пялиться в одну точку. Просто медленно скользил взглядом слева направо и обратно, стараясь больше полагаться на слух. Вода в ручье шумела как обычно. Угли почти перестали щелкать. Вдруг где-то выше по склону покатился мелкий камешек. Я слегка перенес вес на другую ногу, но больше ничего подозрительного не произошло. Видимо, просто земля осыпалась из-за ночной прохлады, такое часто бывает в подобных местах. То странное чувство во вмятине тоже пропало.

Но затем появился этот запах. Сперва он показался мне каким-то сладковатым. Тонкий, едва заметный, я бы и не вычленил его из ночных запахов ручья и навоза, если б не стоял весь день настороже. Подумал на траву, на какой-то цветок, что раскрывается ночью.

Потом к сладкому подмешалось, что-то кислое. Я повёл носом, повернулся к ручью, к кустам — оттуда? От воды? Решил, что от костра, от мокрой травы, от прелого листа под кустами.

И вот явилась горечь, вот она меня насторожила. Сладкое и кислое могли быть от чего угодно. А горечь, такая, что оседает на корне языка и не смывается слюной, — это уже не цветок и не трава.

Гары почуяли раньше людей. Один всхрапнул и мотнул шеей. Другой переступил, натягивая постромки. Третий, тот самый, у средней повозки, перестал жевать и поднял морду, поводя ноздрями. Большие тела, сильные ноги, а толку — привязаны к бортам, и всё, что им оставалось, это фыркать и прясть ушами в темноту.

Потом пришёл дым.

Тонкий, низкий, он полз по земле стороны дороги и от ручья, стелясь над выбитой колёсами коркой. В красноватом свете углей я увидел его раньше, чем понял, что это дым, а не туман. Он не поднимался вверх, как от костра, а тёк понизу, заполняя лагерь от земли, накрывая в первую очередь тех, кто спал и сидел низко.

Меня тут же повело. Голова сделалась тяжёлой, в висках застучало, во рту разлилась та самая горечь, и колени на пульсацию подкосились. Я ухватился за борт повозки. Попытался свиснуть, но губы отказались складываться и издавать звук. Открыл рот и попробовал закричать, вышел лишь сдавленный хрип.

Я нагнулся за камнем. В глазах все плыло, но я все же швырнул его прямо в огонь. Вот только ничего не произошло. Перехватив копье покрепче, я затаил дыхание. Присесть не получалось, потому что внизу дым был гораздо плотнее. Пришлось выпрямиться, уткнуться носом в воротник рубахи и медленно отходить к телеге, ближе к склону, откуда хоть немного тянуло свежестью.

Даже через ткань дышать было горько. Перед глазами заплясали красные пятна — прямо как в тот раз у лекарей, когда Сорра не разрешала трогать рану. Ноги слушались с трудом, казалось, что я иду не по твердой земле, а по какой-то трясине.

Возле костра зашевелился Гарек, пытаясь встать. Он потянулся к ножу, смог опереться на локоть и тихо ругнулся, озираясь по сторонам в поисках опасности. Но потом глаза его закрылись, рука не выдержала, и он просто завалился назад на куртку. Нож он так и не достал.

Арт отключился гораздо быстрее. Я лишь заметил, как его тень возле ручья покачнулась, шагнула вперед и беззвучно рухнула в траву. А вот Дрок продержался дольше остальных. Он поднялся у центральной повозки. Топор уже был у него в руке, он успел снять его с пояса прежде, чем дым добрался до головы. Сделал шаг к центру кольца, к грузу. Второй.

Из темноты со стороны склона коротко свистнуло. Что-то ударило его в плечо. Не стрела, я бы услышал древко в полёте. Маленькая тёмная точка, не больше пальца. Дрок попытался схватить её рукой, но пальцы уже не слушались, скользнули мимо. На третьем шаге он опустился на колено, всё ещё держа топор, и завалился набок.

Подготовлено. Кто-то знал, что Дрок не уснёт от дыма так легко, как остальные, и приготовил для него отдельную точку. И вот я почувствовал Эрхарда. На одну пульсацию давление от него поднялось так, что у меня свело зубы и заныла вмятина. И тут же давление оборвалось. Его будто прижали сверху чем-то тяжёлым и чужим.

В груди у меня встало холодное и тут я почувствовал за спиной человека. Вот его не было, а потом он уже появился, вплотную, за левым плечом, и я не успел ни обернуться, ни уйти рваным шагом.

Что-то холодное и узкое легло мне под рёбра.

— Не шевелись, — выдал у самого уха хриплый, спокойный голос. — Копьё на землю. Руки в стороны. Медленно.

Давление от него под самое дно источника, как у Эрхарда. Нет — хуже.

Ещё один Узел…

Глава 5

Лезвие легло под нижнее ребро так, что я почувствовал, как оно проходит сквозь ткань рубахи и упирается в кожу не остриём, а ровным боковым нажимом. Тот, кто его держал, не торопился пробивать. Если бы хотел — уже бы сделал.

—