Резонанс любви - Роберт Фадер

И Петербург, который всего несколько минут назад казался почти романтичным, снова начал становиться опасным.

Глава тринадцатая. Белая ночь у двери

Луис проводил Наталью до гостиницы «Океан», и весь путь от Невы до улицы Восстания почему-то оказался тише, чем должен был быть. После разводных мостов, воды, огней и той странной минуты, когда её рука сама нашла его ладонь, обычные слова стали казаться слишком громкими. Они шли рядом, но оба словно боялись нарушить хрупкое послевкусие вечера.

Петербург и не думал спать. В окнах домов горел мягкий свет, редкие машины скользили по улицам, где-то смеялись прохожие, а небо оставалось светлым, почти прозрачным, будто ночь так и не решилась вступить в свои права. Наталья украдкой смотрела на Луиса и каждый раз ловила себя на том, что слишком быстро отворачивается.

У входа в гостиницу они остановились.

Вот тут и началось самое неловкое.

Наталья держала сумку в руках и не знала, что делать дальше. Просто сказать «спокойной ночи» после всего, что случилось, казалось слишком сухим. Пожать руку — нелепым. Обнять — совершенно невозможным. Луис, судя по его лицу, находился примерно в таком же состоянии, только делал вид, что контролирует ситуацию лучше.

— Ну вот, — сказал он. — Вы у гостиницы.

— Да, — ответила Наталья. — Я заметила.

— Тогда… спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Они замолчали.

Секунда стала длиннее, чем весь сегодняшний день. Луис чуть наклонил голову, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. Наталья посмотрела на его лицо, на седые пряди в волосах, на усталые глаза, в которых всё равно оставалось слишком много тепла, и вдруг поняла, что если сейчас просто уйдёт, то потом будет ругать себя всю ночь.

— Спасибо, — сказала она тише.

— За что?

— За Петербург.

Луис хотел ответить шуткой. Это было видно по его взгляду. Но шутка почему-то не пришла.

— Рад, что город всё-таки показал себя с хорошей стороны.

— Не обольщайтесь. Я ещё не простила ему поребрик.

— Передам ему ваше недовольство.

Наталья улыбнулась, шагнула ближе и, не давая себе времени передумать, поцеловала Луиса в щёку.

Очень быстро.

Почти невинно.

Но Луису, кажется, этого хватило, чтобы потерять всю свою агентскую выдержку. Он замер, а потом заметно покраснел. Не сильно, не комично, а так, что Наталья это увидела и почему-то почувствовала странную победу.

— Спокойной ночи, Луис, — сказала она.

— Спокойной ночи, Наталья, — ответил он, и голос у него прозвучал чуть ниже обычного.

Она вошла в гостиницу, не оглядываясь. Если бы оглянулась, то увидела бы, что Луис ещё несколько секунд стоял у входа и смотрел на закрывшуюся дверь так, будто за ней исчезла не женщина, а целая новая аномалия, с которой он совершенно не знал, что делать.

На Васильевский остров он вернулся поздно. Квартира встретила его тишиной, запахом старого дерева и лёгким скрипом паркета. В гостиной всё оставалось на своих местах: портреты предков, красный диван, виолончель в музыкальной комнате, балкон с видом на Большую Неву. Только теперь квартира показалась ему слишком пустой.

Луис снял плащ, бросил его на спинку кресла и остановился посреди комнаты.

— Что со мной происходит? — тихо спросил он сам себя.

Ответа не было. Только Нева за окном несла отражения фонарей, а белая ночь делала стены бледными и почти призрачными.

Он прошёл к окну и долго смотрел на воду. Вечер с Натальей возвращался к нему отдельными вспышками: её взгляд у грифонов, её рука в его ладони у разводного моста, её голос, когда она сказала: «Покажите мне город. Пожалуйста». И этот поцелуй у гостиницы — короткий, почти случайный, но почему-то опаснее любого сфинкса.

— Опять? — прошептал Луис. — Нет.

Он закрыл глаза.

Последний раз, когда он влюбился во время миссии, всё закончилось слишком дорого. Он потерял то, что хотел защитить. Превратил любовь в ненависть — не свою, чужую, но от этого не менее страшную. И где-то в этом мире — точнее, в его мире, в тайном, невидимом Петербурге, — всё ещё жила женщина, которая не забыла и не простила.

Женщина, для которой его имя давно стало не воспоминанием, а мишенью.

Луис провёл рукой по лицу и отошёл от окна. Он понимал: Наталья не виновата в прошлом. Она вообще не должна была оказаться внутри этой истории. Она приехала в Петербург отдыхать, ругаться с поребриками, пить кофе, смотреть мосты и вернуться в Москву с фотографиями, а не с ролью резонанта, выбранного городом.

Но город уже отозвался на неё.

И, что было хуже, он сам тоже.

Луис сел в кресло у письменного стола. На столе лежали бумаги, карты, заметки о грифонах, сфинксе, атлантах и новых зонах аномальных всплесков. Он попытался читать, но буквы расплывались. В конце концов он откинулся назад, прикрыл глаза и уснул почти незаметно для себя.

А Наталья в это время сидела на кровати в своём гостиничном номере и смотрела на собственные руки.

Она уже сняла кожаную куртку Луиса, но положила её не в шкаф, а на спинку кресла. Сначала сказала себе, что просто не хочет мять хорошую вещь. Потом поняла, что это объяснение звучит неубедительно даже для неё самой.

— Что со мной происходит? — пробормотала она.

Комната была обычной: кровать, тумбочка, занавески, небольшое зеркало, дорожная сумка, аккуратно сложенная одежда. Всё выглядело так, как должно выглядеть в нормальной гостинице нормального города. Только город за окном уже давно перестал быть нормальным.

Наталья легла, потом села, потом снова легла. Спать не хотелось. Или хотелось, но мысли мешали.

— Не может быть, что мне нравится этот странный человек, — сказала она в пустоту. — Герой кафе, поребриков и сфинксов.

Она нахмурилась.

Ей нравилось, как он показывал город? Да.

Ей нравилось, как он рассказывал про грифонов? Возможно.

Ей понравилось, как он преследовал сфинкса с болеадорасом? Вот это уже было тревожно. Очень тревожно. Нормальной женщине не должно нравиться, когда мужчина бегает по Миллионной улице за ожившим египетским чудовищем. Хотя, если быть честной, выглядел он тогда впечатляюще.

— Так, стоп, — сказала Наталья и закрыла лицо руками. — Это уже совсем плохо.

Она повернулась на бок и попыталась думать о чём-нибудь спокойном. Например, о Москве. О нормальных улицах, где поребрик называется бордюром и не выбирает людей для спасения Петербурга. О поезде «Сапсан», который мог бы увезти её отсюда завтра. О том, что отпуск заканчивается, а значит, вся эта странная история тоже должна закончиться.

Но тут ей пришла в голову другая мысль.

Странности действительно прекратились.

После заседания,