Резонанс любви - Роберт Фадер

— Почему именно третий?

— Потому что он показывает момент, когда Наталья перестаёт быть только свидетелем. В этом образе она становится участницей. Не случайной, не испуганной, не просто красивой женщиной рядом с главным героем, а силой, с которой всем придётся считаться. Для меня это лучший образ, потому что он не только красивый. Он сюжетный.

— То есть ваш выбор — Наталья в кожаной куртке Луиса?

— Да. Но важно уточнить: не просто в его куртке. В своём новом образе, где его куртка стала частью её собственного решения. Это большая разница.

— А что бы вы посоветовали художникам, которые будут рисовать Наталью дальше?

— Не делать её одинаковой. У Натальи должно быть одно узнаваемое лицо, один внутренний свет, одни глаза, одна пластика, но образы должны отражать её внутренний путь. В начале — нежность и осторожность. Затем — весенняя растерянность перед чудом. А дальше — собранность, ирония и сила.

— И ещё: не забывать, что красота Натальи не в откровенности, а в выражении лица, взгляде и осанке. Настоящая элегантность не кричит. Она просто входит в комнату — и все почему-то начинают смотреть именно на неё.

— Последний вопрос. Если бы вы описали стиль «Резонанса любви» одной фразой?

Карлотта посмотрела в окно и ответила почти без паузы:

— Романтическая мистика с хорошим вкусом и опасным ветром.

Журналистка улыбнулась и повернулась к читателям:

— А вы согласны с Карлоттой, дорогие читатели? Какой образ Натальи вам нравится больше всего: первый — романтичный петербургский образ, второй — светлый весенний или третий — решительный образ в кожаной куртке Луиса? Пишите в комментариях.

Глава двенадцатая. Грифоны над каналом

После подземного зала, странных проверок, шёпота на трибунах и внезапного заявления Натальи о том, что Луис является её парнем, обычный Петербург казался почти неправдоподобным. Они шли вдоль канала Грибоедова, и город вокруг постепенно менял дневное лицо на вечернее. Вода темнела, окна домов загорались тёплыми прямоугольниками, а каменные набережные принимали тот особенный оттенок, в котором Петербург становился похож не на город, а на старую тайну, слишком красивую, чтобы быть безопасной.

Наталья некоторое время молчала. Она шла рядом с Луисом, держа сумку в одной руке и то поправляя воротник кожаной куртки, то бросая на него короткие взгляды. Ей хотелось спросить сразу обо всём: о Высшем совете, о Дмитрии Петровиче, о странном Иване Домовоеве, о шёпоте на трибунах, о «пингвинах», о женщине, которую все почему-то вспоминали так, будто её имя до сих пор было запрещено произносить вслух.

В конце концов она не выдержала.

— А теперь я хочу, чтобы вы мне объяснили, — сказала Наталья.

Луис посмотрел на неё с осторожностью.

— Что именно?

— Почему сотрудники вашей организации любят вас таким… особенным способом?

— Особенным?

— Я подбираю вежливое слово.

Луис усмехнулся, но улыбка вышла усталой.

— Им не нравится, что самые сложные дела обычно закрываю я. У нас все очень конкурентные. Слишком конкурентные, если честно. Когда ты несколько раз подряд вытаскиваешь ситуацию, которую остальные уже мысленно похоронили, тебя не начинают любить. Тебя начинают терпеть.

— Интересно, — сказала Наталья. — А кто такие пингвины?

Луис слегка замедлил шаг.

— Пингвины?

— Да. Те самые, к которым ушла какая-то сотрудница. Из-за вас, как я поняла.

Он на секунду отвёл взгляд к воде.

— Так мы называем агентов полиции хаоса.

— Почему пингвины?

— Потому что они всегда ходят в чёрном, держатся группами, делают вид, что всё контролируют, и очень обижаются, если кто-то двигается быстрее них.

Наталья посмотрела на него с недоверием.

— Это официальное объяснение?

— Нет. Но оно самое честное.

— Прекрасно. Тогда следующий вопрос. Кто та загадочная женщина, которая ушла к пингвинам якобы по вашей вине?

Луис открыл рот, собираясь ответить, но в этот момент его взгляд зацепился за что-то впереди. Он вдруг оживился, почти театрально поднял руку и указал в сторону небольшого моста с золотыми крылатыми существами.

— О! Смотрите. Грифоны.

Наталья остановилась.

— Что?

— Грифоны, — повторил Луис и, кажется, был искренне рад возможности перейти на другую тему. — Банковский мост. Один из самых красивых маленьких мостов Петербурга.

— Вы сейчас убегаете от ответа?

— Я? Никогда.

— Очень неубедительно.

Но Луис уже подошёл ближе к мосту. Четыре крылатых грифона стояли у цепей, будто охраняли переход через канал. Их золотые крылья ловили вечерний свет, и от этого казалось, что в городе снова проснулось что-то невозможное. Только на этот раз не опасное, не пугающее, а почти праздничное.

— Знаете их историю? — спросил Луис.

— Нет, — ответила Наталья. — Я москвичка. Нас не обучают петербургским грифонам в обязательном порядке.

— Очень жаль. Это серьёзный пробел в образовании.

— Не начинайте.

Луис улыбнулся и остановился у перил.

— Банковский мост построили в девятнадцатом веке. Он перекинут через канал Грибоедова, рядом с бывшим Ассигнационным банком. Поэтому и называется Банковским. А грифоны здесь не просто для красоты. В мифологии они охраняли сокровища, золото, тайные богатства. Для моста возле банка это почти идеальный символ.

Наталья посмотрела на золотые крылья.

— То есть они сторожат деньги?

— Не только. Грифон — существо пограничное. У него тело льва, крылья орла, и он как будто соединяет землю и небо. Для Петербурга это очень подходящий образ. Здесь вообще много всего пограничного: вода и камень, сон и реальность, красота и тревога, человеческое и невозможное.

Он говорил спокойно, но в его голосе появилась та мягкая увлечённость, которая Наталье неожиданно понравилась. Луис смотрел на город не как турист и не как агент, вынужденный заниматься странными происшествиями. Он смотрел на Петербург так, будто знал его тайные нервы, его скрытые капризы, его болезненные воспоминания и всё равно любил его.

— А ещё они очень цветные, — добавил Луис. — Мне нравятся. В Петербурге много строгого камня, а здесь вдруг золото, синий, крылья, почти сказка. Город иногда делает вид, что он мрачный и холодный, но потом ставит у канала вот таких грифонов и сам себя выдаёт.

Наталья хотела что-то съязвить, но не стала. Она вдруг поймала себя на том, что слушает его слишком внимательно. Не просто из вежливости, не из необходимости узнать что-то полезное, а потому что ей действительно нравилось, как он рассказывает. Он будто не проводил экскурсию, а открывал перед ней город слоями: сначала фасад, потом легенду, потом чувство, которое пряталось внутри.

Они пошли дальше. Луис рассказывал о мостах, домах у канала, старых дворах, о том, как Петербург умеет менять голос в зависимости