Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— И товарищ Шереметьев?

— Здесь.

Он достал из планшета плотный конверт.

— Срочная корреспонденция.

Шарков вытащил лист, развернул; и улыбка исчезла с его лица почти сразу. Он молча передал бумагу мне.

Наверху крупными буквами значилось:

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОБКОМ ВКП(б).

Ниже — всего несколько строк.

«Товарищам Шаркову В. И. и Шереметьеву А. С. предлагается прибыть завтра к десяти часам утра…»

«…в аппарат товарища Жданова».

— Ну… — осторожно произнёс Василий Иванович. — Похоже, товарищи, нами наконец заинтересовались всерьёз.

Лена медленно взяла сообщение из моих рук, пробежала его глазами и тихо сказала:

— Нет, это не они заинтересовались вами, это в обкоме вдруг обнаружили, что всё происходит без них.

[1] О женщины, от вас придет погибель наша (фр).

Глава 10

Утром перед визитом в обком мама вскочила ещё раньше меня, с утра принявшись наглаживать и без того жёсткую, словно доска, белую накрахмаленную рубашку.

— Не вертись, Саша, — строго говорила мама, расчёсывая мне волосы.

— Мам, ну что ты…

— Молчи. К самому товарищу Жданову идёшь, а воротник мятый.

Воротником, как мне казалось, можно было резать броневую сталь, но мама всё равно была недовольна — ловко расправила ткань, ещё раз провела горячим утюгом, встряхнула рубашку и помогла мне просунуть руки в рукава.

— Вот так… Теперь совсем другое дело.

Мама наконец отступила на шаг, критически оглядела меня, заметила едва заметную складку на плече и тут же её разгладила.

— Галстук, — сказала она твёрдо.

— Мам…

— Галстук.

Я вздохнул, полез в шкаф, выудив оттуда свой единственный тёмно-синий галстук.

— Не люблю я их…

— А сегодня потерпишь, — назидательно сказала мама.

Она ловко затянула узел — множество раз повязывала галстук отцу. А потом неожиданно меня перекрестила — совсем быстро, мелко, почти украдкой, словно сама испугавшись.

Я ничего не сказал, лишь на мгновение накрыл её руку своей.

— Не беспокойся, мам.

— Как же не беспокоиться… — тихо ответила она. — Война… А ты к самому Жданову идёшь…

Она помогла мне надеть пиджак, стряхнула с плеча невидимую пылинку и наконец удовлетворённо кивнула.

— Теперь можно.

Смольный совершенно изменился за то время, что я там не был. Казалось бы, совсем недавно ходили мы в исполком и был это ещё прежний Смольный —творение Кваренги, бело-песочное, лёгкое, почти воздушное. Теперь же его словно вовсе не существовало — аллеи исчезла под густой маскировочной сетью. Деревья переплетены были какими-то тросами и канатами; над крышей натягивались новые полотнища, превращавшие правильный силуэт здания в бесформенное пятно. Даже стены выглядели какими-то чужими — неровными, пятнистыми, словно их пытались растворить в зелени сада.

— Не узнаёте? — негромко спросил Шарков.

— Узнаю… только не сразу.

— Так и задумано.

Мы прошли первый пост — я заметил, что их сделалось существенно больше — где просто проверили документы. На втором, в вестибюле, пропуска сверяли уже по спискам. На третьем посту, возле лестницы, пришлось раскрыть портфель Шаркова и дежурный долго перебирал бумаги, остановился на аккуратно завязанной папке с расчётами.

— Что это?

— Докладная записка.

— Кому?

— Тому ответработнику обкома партии, кому мне велят её вручить.

— Развяжите!

Шарков повиновался; лишь после этого нас пропустили внутрь.

Обком занимал второй этаж правого крыла Смольного и, по сравнению с исполкомом, было здесь куда меньше пишбарышень и людей в гражданском, но куда больше — мужчин в военной и полувоенной форме.

Окна были плотно затянуты непроницаемой тканью, а лампы под потолком — прикрыты синими стеклянными колпаками, отчего коридор казался полутёмным.

У двери с простой табличкой — «ОТДЕЛ ПИЩЕВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ» нас уже ждали.

Совсем молодой инструктор, лет двадцати пяти, поднялся из-за стола, поставленного поперёк коридора, словно дополнительный пост охраны.

— Товарищ Шарков?

— Да.

— Прошу. Только придётся немного подождать.

Приёмная оказалась небольшой. Несколько стульев вдоль стены, длинный стол секретаря, два телефона — городской и ещё один, специальный, судя по необычно массивному чёрному аппарату и ряду кнопок возле привычного телефонного диска.

Мы были не одни.

У окна сидел пожилой директор Кушелевского хлебозавода с перевязанной рукой и перебирал какие-то ведомости; увидев нас, устало улыбнулся и коротко кивнул.

Мы были у него не прошлой неделе.

Рядом женщина в рабочем ватнике держала на коленях толстую папку с надписью «Кондитерская промышленность»; кто она, я понять не смог.

Из соседнего кабинета появился человек с петлицами военинтенданта 3-го ранга — одна «шпала» на зелёном фоне, коротко бросил секретарю:

— По муке решили.

— Хорошо, — тот сделал пометку в журнале и тотчас же сделав знак следующему посетителю.

Наконец очередь дошла до нас.

— Товарищ Шарков, ваше время.

Мы вошли; кабинет оказался неожиданно скромным, почти весь занимал огромный письменный стол, карта Ленинграда во всю стену, густо утыканная разноцветными флажками и со многочисленными карандашными пометками; несколько телефонов да пара шкафов с папками.

Никаких ковров, никаких портретов, даже товарища Сталина нет — словно карта была важнее.

Из-за стола поднялся невысокий плотный человек в полувоенном, как ходили тогда почти все работники аппарата; протянул руку.

— Здравствуйте, товарищ Шарков.

Потом посмотрел на меня.

— А это, стало быть, и есть ваш молодой специалист?

Шарков едва заметно улыбнулся.

— Именно так. Александр Сергеевич Шереметьев. Без него этого разговора, вероятно, вообще не состоялось бы.

Хозяин кабинета внимательно посмотрел на меня, не оценивающе, а словно пытаясь понять.

Потом указал на стулья.

— Садитесь, товарищи. Я Поляков Константин Михайлович, заместитель заведующего отделом пищевой промышленности, Алексея Петровича Клименчука.

— Очень приятно, — вежливо ответили мы с Василием Ивановичем.

Поляков аккуратно передвинул стопку бумаг, раскрыл изрядно пухлую папку. Поверх других бумаг там лежала копия той самой телефонограммы, которой мы были сюда вызваны.

— Товарищ заместитель заведующего, — очень официально сказал Шарков. — Мы не хотели бы отнимать зря ваше время, поэтому спрошу сразу — какова причина нашего вызова?

Поляков взглянул на лист, хотя, судя по всему, прекрасно знал, что там.

— Всё верно. Но, Василий Иванович, вы напрасно решили, будто вас здесь в чём-то обвиняют.

— Я этого не говорил.

— Не говорили, — слегка улыбнулся Константин Михайлович, — но о телефонограмме вспомнили. Так вот, повторяю, вас никто ни в чём не обвиняет. Но!.. — он перевернул страницу в деле и на верхнем листе я успел заметить несколько знакомых слов: «гидролизные дрожжи»,