Для тебя бессмертный - Сим Симович

Платок.

Не случайность. Не «ой, уронила». Бросок. Вызов.

Квадрат белого, тончайшего дамасского шелка, расшитого золотом, опустился прямо на мокрые плиты, в шаге от босых ног.

Запах ударил в ноздри даже сквозь пар. Не эвкалипт. Жасмин. Сандал. И мускус. Густой, тяжелый запах женского возбуждения, замаскированный дорогими духами. Запах самки, у которой течка.

Вокруг бассейна затихли другие купальщики. Варяги, греки — все смотрели на этот белый квадрат на грязном полу. Кто-то присвистнул.

Наклоняться? Поднимать, как слуга, чтобы потом бежать наверх и, кланяясь, возвращать госпоже?

Черта с два.

Нога — тяжелая, мокрая ступня — наступила на шелк. Вдавила его в мокрый камень, в грязь и мыльную пену.

Сверху послышался возмущенный (или восхищенный?) вздох.

Затем пальцы ноги, ловкие, как у обезьяны, подцепили грязную тряпку. Рывок — и платок взлетел в воздух, пойманный широкой ладонью.

Теперь он был испорчен. Мокрый, серый от грязи.

Рука поднесла ткань к лицу. Грубо. Жестко. Шелк прошелся по щеке, по лбу, стирая воду, смешиваясь с грубым запахом мужской кожи. Вдох. Глубокий, жадный вдох, втягивающий аромат хозяйки, смешивая его с собственным запахом.

Это был акт обладания. Символический, но понятный любой женщине, у которой есть инстинкты.

«Твой запах теперь мой. А мой пот — на твоем шелке».

Взгляд поднялся вверх. Прямо в темноту галереи. Туда, где за решеткой замерла фигура в пурпуре.

Размах.

Мокрый, грязный комок ткани полетел вверх. Сильно. Точно. Он пролетел сквозь отверстие в мраморном узоре и шлепнулся где-то там, в темноте, у ног невидимой наблюдательницы.

Шлепок мокрой ткани прозвучал как пощечина.

— Постираешь, — голос прозвучал тихо, но акустика терм разнесла его, как рык. — И придешь за добавкой.

Тишина наверху взорвалась смешками. Но не той, кто бросил. Та молчала. Она поняла. Игра началась. И в этой игре правила будет диктовать не она.

Развернувшись спиной к галерее (еще одна демонстрация пренебрежения), тело скользнуло обратно в воду. Горячая ванна приняла в свои объятия.

Внутри разгорался огонь. Не тот, что сжигает города, а тот, что плавит волю.

Они ищут игрушку? Они ищут варвара, чтобы разбавить свою золотую скуку?

«Ну что ж, дамы, — мысль была холодной и острой, как бритва. — Вы открыли клетку. Теперь не жалуйтесь, если вас покусают. И, кстати… Графиня Евдокия. Я узнал этот запах. Жасмин с ноткой тления. Запах Черной Вдовы».

Вода сомкнулась над головой, отсекая звуки мира. Но даже под водой чувствовалось: крючок проглочен. Вместе с наживкой, леской и удилищем.

Скоро начнется другая война. Война в спальнях. И там Виктор Крид собирался взять столько пленных, сколько сможет унести. Или сколько сможет удовлетворить.

Ухмылка превратилась в пузырьки воздуха, поднимающиеся к поверхности.

Начало апреля 1194 года. Частные покои графини Евдокии. Вилла «Гранатовый Сад».

Комната не дышала — она задыхалась. Задыхалась от аромата перезревшего жасмина, пролитого вина и женского нетерпения, сгустившегося до состояния патоки. Бархатные портьеры отрезали мир, оставляя лишь этот замкнутый кокон порока, где тени дрожали от пламени свечей.

Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Евдокия ждала. Королева пауков в центре своей паутины. Полупрозрачный хитон цвета запекшейся крови скорее подчеркивал, чем скрывал зрелое, налитое соком тело. В руке — стек из слоновой кости. В глазах — жажда власти.

— Ты заставил меня ждать, варвар. На колени.

Свист рассекаемого воздуха.

Реакция опередила мысль. Рука — жесткая, покрытая шрамами — перехватила трость в полете. Резкий рывок на себя.

Евдокия вскрикнула, потеряв равновесие, и влетела прямо в жесткие объятия.

ХРУСТ.

Слоновая кость лопнула в кулаке, осыпав ковер белыми осколками.

— Урок первый, — шепот обжег ее ухо, грубый, как наждак. — Хищник не встает на колени перед добычей.

Поцелуй был не лаской, а захватом территории. Зубы сомкнулись на ее нижней губе, прокусывая кожу до соленого привкуса крови. Вкус железа и дорогой помады смешался на языке.

Ее сопротивление длилось секунду. А потом плотина рухнула. Она вцепилась в плечи, царапая ткань туники, ее тело выгнулось, прижимаясь всем естеством к твердости, которую уже невозможно было скрыть.

Рывок — и дорогой византийский шелк затрещал, лопаясь по швам. Ткань упала к ногам, оставив графиню абсолютно нагой, белой и уязвимой в полумраке.

Руки подхватили ее под ягодицы. Легко, как тряпичную куклу.

Удар спиной о стену выбил из нее воздух.

Ноги Евдокии тут же обвили талию, пятки впились в почки. Она была мокрой. Она была готовой. Она была открытой раной, жаждущей, чтобы ее заполнили.

Вход был резким, безжалостным, до самого основания.

— А-а-а! Боже!

Крик графини потонул в поцелуе. Движения начались сразу — мощные, вбивающие ее в стену с каждым толчком. Штукатурка, казалось, сыпалась за обоями от ритма. Вверх-вниз. Трение кожи о кожу, жар, пот, звериное рычание, вырывающееся из груди.

Она кусалась, царапалась, ее голова моталась из стороны в сторону, ударяясь о стену, но она лишь сильнее сжимала бедра, требуя большего.

Но стены было мало. Этой ярости требовался простор.

Не прерывая ритма, не размыкая сцепки, шагнуть в центр комнаты. Евдокия висела на торсе, вцепившись как кошка, ее стоны перешли в нечленораздельный вой.

Низкий столик с фруктами и вином оказался на пути.

Резкое движение рукой — серебряное блюдо, кувшин, бокалы с грохотом полетели на пол. Вино разлилось по ковру кровавой лужей.

Опустить ее на столешницу. Грубо развернуть спиной. Лицом в разлитое вино и раздавленный виноград.

— Смотри, — рык над ее