Для тебя бессмертный - Сим Симович

Взгляд через прорези маски скользил поверх ее головы, сканируя толпу. Пока тело работало на автомате, реагируя на умелые, жадные движения горячего рта, разум оставался холодным, отстраненным наблюдателем.

Это была не страсть. Это была механика. Смазанный механизм, выполняющий свою функцию.

Слева, в тени колонны, двое мужчин в масках тритонов вели тихую беседу, думая, что стоны и музыка их заглушают.

— … Императору хуже. Арсений увеличил дозу…

— Тише, идиот. У стен есть уши.

— Эти уши заняты другим… Скоро все закончится. Алексей готов.

Арсений. Придворный врач. Травит Исаака. Информация скользнула в память, заняв свое место в картотеке. Полезно.

Женщина-лебедь закончила. Она поднялась, тяжело дыша, ее глаза за маской блестели лихорадочным огнем. Она что-то прошептала — благодарность или грязное обещание — и растворилась в толпе, уступая место другим.

Конвейер.

Следующей была «нимфа» в зеленом. Она не хотела смотреть. Она хотела действовать. Она потянула «сатира» с постамента, увлекая в густую тень беседки, увитой плющом. Там, на каменной скамье, все произошло быстро, яростно, почти беззвучно.

Это была не одна женщина. Их было две. Вторая подошла сзади, ее руки скользнули по спине, ногти впились в плечи. Клубок тел, запахов, стонов.

Быть в центре этого — значит быть никем. Инструментом. Вибратором из плоти и крови. Но именно эта анонимность давала власть. Они думали, что используют варвара. На самом деле, варвар запоминал их.

Каждый стон, каждое слово, вырвавшееся в момент экстаза.

«Нимфа» в зеленом выгнулась дугой, ее маска сбилась набок. Лунный луч, пробившийся сквозь листву, высветил ее обнаженное плечо.

Внимание сфокусировалось. Мгновенно.

На левой лопатке, чуть ниже ключицы, темнело родимое пятно. Необычной формы. Похожее на кляксу от пролитых чернил или силуэт острова Кипр.

Память услужливо подбросила досье, собранное по крупицам сплетен в казармах и банях.

Феодора. Жена Великого Логофета Казначейства. Женщина, которая держит в руках ключи от главной казны Империи, пока ее муж считает, что управляет всем сам.

Вот ты и попалась, птичка.

Рука сильнее сжала ее талию, пальцы впились в мягкую плоть, фиксируя метку в памяти так же надежно, как клеймо.

Разрядка наступила для всех троих почти одновременно. Волна судорог, сдавленные крики, тяжелое дыхание, пахнущее вином.

Они отпрянули, как только все закончилось. Спешно поправляя одежды, натягивая маски, возвращаясь в образ недоступных дам. Страх узнавания вернулся вместе с ясностью сознания.

Они исчезли в темноте сада.

Остаться одному в беседке. Прислониться спиной к холодному камню колонны. Пот заливал глаза под маской. Сердце колотилось — не от страсти, а от физической нагрузки.

Сорвать кожаную морду. Глубокий вдох. Ночной воздух, даже такой душный, показался спасением после спертого духа маски.

Рука провела по мокрым волосам.

Вокруг продолжался праздник плоти. Кто-то смеялся, кто-то плакал в кустах. Сад жил своей гнилой, роскошной жизнью.

Но охота на сегодня была окончена. Главный трофей взят.

Небрежно привести одежду в порядок. Застегнуть ремень. Золотая цепь на шее звякнула, напоминая о статусе.

«Зверь отработал свой хлеб, — мысль была пустой и звонкой, как монета. — Теперь пора собирать плату».

Феодора с пятном на плече. Врач Арсений с ядом. Пасьянс складывался.

Выход из «Гранатового Сада» был похож на всплытие с глубины. Шум и запахи оргии остались за спиной, сменяясь стрекотом цикад и относительной свежестью ночи.

Но запах чужих духов, пота и секретов въелся в кожу. Его не смыть водой.

И это был запах власти.

Конец апреля 1194 года. Дворец Влахерны. Личные покои принцессы Зои.

Комната пахла молоком, лилиями и обманом. Отвратительно невинный запах, от которого сводило скулы. Стены, затянутые белым шелком, пушистые ковры из шкур полярных лисиц, кровать под балдахином, похожая на облако взбитых сливок. Святилище девственной чистоты в самом сердце гнилой Империи.

Но чистота здесь была лишь декорацией. Театральным задником, за которым скрывалась бездна.

Принцесса Зоя, племянница Императора, лежала поверх одеял. Ей было семнадцать. Хрупкая, почти прозрачная, с золотыми кудрями, рассыпанными по подушке. Ангел с иконы. Фарфоровая кукла, которой забыли нарисовать душу, но щедро добавили порока.

Она не спала. Ее глаза, огромные и темные, следили за входом. В них не было сна. В них была черная, вязкая скука существа, у которого есть все, кроме права чувствовать себя живым.

— Ты пришел, — ее голос был тихим звоном серебряного колокольчика. — Я думала, стража боится ходить сюда ночью.

Дверь закрылась бесшумно. Ночной караул был подкуплен (или запуган), коридоры пусты.

Приближение к кровати было неслышным. Сапоги утопали в белом мехе.

Зоя приподнялась на локте. Ее ночная сорочка из тончайшего батиста не скрывала почти ничего. Тело подростка, еще угловатое, но уже знающее свою цену.

— Мне скучно, варвар, — прошептала она, и в этом шепоте сквозила угроза. — Развлеки меня. Или я закричу. И тогда тебя казнят.

Улыбка искривила губы. Угроза была пустой, но приглашение — настоящим. Она не хотела кричать. Она хотела играть.

Рука скользнула в рукав. Медленно. Театрально.

Холодный блеск стали. Милосердия — кинжал, тонкий как игла, острый как бритва — лег в ладонь.

Глаза Зои расширились. Зрачки затопили радужку, превратив глаза в черные дыры. Она увидела смерть. И она потянулась к ней, как цветок к солнцу.

— Покажи… — выдохнула она.

Прыжок на кровать. Пружины даже не скрипнули.

Нависнуть над ней. Колено уперлось в матрас между ее ног, ткань сорочки натянулась.

Лезвие коснулось ее шеи. Там, где билась тонкая голубая жилка. Холод стали против горячей