Для тебя бессмертный - Сим Симович

был плотным, как войлок. Им нельзя было дышать — его приходилось жевать. Смесь ароматов шафрана, гнилой рыбы, немытых тел и ослиной мочи забивала ноздри, создавая тошнотворный, но живой букет столицы мира.

Шум стоял такой, что собственные мысли казались чужим шепотом. Крики торговцев, ругань погонщиков, звон монет, плач детей — симфония жизни, которая, казалось, никогда не умолкнет.

Сапоги уверенно раздвигали грязь и мусор на мостовой. Тело двигалось сквозь толпу как ледокол, не меняя темпа, заставляя людской поток обтекать широкие плечи.

Внезапно ритм улицы сбился.

Словно кто-то невидимый дернул рубильник. Сначала замолчали ближайшие ряды. Потом тишина, липкая и страшная, поползла дальше, как чумное пятно. Люди не кричали. Они пятились. Толпа, еще секунду назад бывшая единым организмом, теперь распадалась на испуганные атомы, освобождая центр площади перед лавкой торговца тканями.

Запах изменился.

Сквозь пряную завесу корицы и перца пробился другой аромат. Резкий. Металлический. Сладковатый. Запах скотобойни в жаркий день.

Инстинкты взвыли, требуя взять оружие в руки. Но ладонь лишь легла на рукоять меча, не вынимая его. Пока.

Взгляд уперся в причину тишины.

Посреди улицы, на широком прилавке, заваленном дорогим дамасским шелком, возвышалась «инсталляция».

Это был человек. Точнее, то, что от него осталось.

Нарсес.

Евнух, хранитель тайн, теневой игрок и полезный инструмент, больше не плел интриг. Он сам стал частью чужого замысла.

Его тело было распято на прилавке, прибитое к дереву длинными гвоздями сквозь ладони и ступни. Но смерть наступила не от этого.

Тот, кто это сделал, был не убийцей. Он был художником. Мясником-виртуозом.

Одежда с Нарсеса была срезана лоскутами. Кожа на груди, животе и бедрах была превращена в кружево. Сотни, тысячи мелких, неглубоких надрезов покрывали бледную, лишенную волос плоть. Кровь не текла ручьем — она сочилась, пропитывая подложенный снизу белый шелк, создавая жуткий контраст алого на белом.

Но это был не хаос. Это был узор.

Присмотреться. Зрачки сузились, фокусируясь на деталях.

Линии надрезов переплетались, образуя сложную геометрию. Улицы. Площади. Холмы. Это была карта. Карта Рима, вырезанная на теле византийского чиновника.

В центре груди, там, где должно биться сердце, торчал стилет. Изящный, с витой рукоятью, явно не местного производства. Под стилетом белел клочок плотной, дорогой бумаги.

Шаг вперед. Толпа отшатнулась, давая дорогу «варяжскому зверю». Никто не смел подойти к трупу. Все ждали реакции.

Рука рывком выдернула стилет. Влажный чавкающий звук прозвучал в тишине как выстрел.

Бумага была пропитана кровью лишь с краев. Текст, написанный твердой рукой, был коротким. Латынь. Высокая, церковная латынь, которой пишут буллы и смертные приговоры.

«Oleo fetet cadaver. Exi, bestia.»

(«Падаль воняет маслом. Выходи, зверь»)

Буквы плясали перед глазами. Это не угроза. Это приглашение.

Ярость — холодная, расчетливая — затопила сознание. Нарсес не был другом. Он был кошельком. Он был каналом связи. Он был активом. И кто-то посмел сломать этот актив, превратив его в публичное посмешище.

Кто-то знал. Знал про связь с евнухом. Знал про методы. И этот «кто-то» не боялся.

Ощущение чужого взгляда обожгло затылок.

Резкий поворот головы. Сканирование периметра. Окна, балконы, крыши.

Там.

На плоской крыше купеческого дома, метрах в пятидесяти, стояла фигура.

Не ассасин в черном. Не лучник в камуфляже.

Человек стоял открыто, купаясь в солнечных лучах. Высокий, стройный, одетый в камзол цвета бургундского вина и белоснежную рубашку с кружевами. На бедре — тонкая рапира, а не грубый меч.

Лицо было скрыто тенью широкополой шляпы с пером, но поза говорила громче слов. Расслабленная грация хищника, который наблюдает за муравьем.

В руке незнакомца блеснул кубок.

Он поднял его в приветственном жесте. Салют.

«Твое здоровье, монстр».

Губы незнакомца растянулись в улыбке. Даже с такого расстояния было видно — это улыбка акулы.

Затем он просто сделал шаг назад. Не побежал. Не растворился в тенях. Просто отступил за конек крыши, исчезнув из поля зрения с достоинством актера, покидающего сцену после удачного монолога.

Внизу, на рынке, муха села на открытый глаз Нарсеса.

Кулак сжал записку так, что бумага превратилась в труху.

Это была не местная разборка. Это был привет из прошлого. Из того мира, где бессмертие считается грехом, а инквизиция умеет не только молиться, но и владеть сталью.

Рим прислал своего чистильщика. Не фанатика с факелом, а профессионала.

Взгляд вернулся к изуродованному телу.

«Ты хотел внимания, итальянец? — мысль была тяжелой, как могильная плита. — Ты его получил. Но ты ошибся в одном. Ты думаешь, что загнал зверя. На самом деле, ты просто зашел к нему в клетку».

Стилет отправился за пояс.

Разворот на каблуках.

— Убрать это дерьмо, — рык в сторону остолбеневшей городской стражи заставил их вздрогнуть. — И найти свидетелей. Живо!

Но свидетелей не будет. Такие, как этот, на крыше, не оставляют следов. Они оставляют только трупы и послания.

Игра в политику закончилась. Началась война на истребление. И первой жертвой в ней стал этот город.

Утро следующего дня. Порт — Бордель «Усталая Нимфа» — Казармы.

Утро не принесло света. Оно принесло серый, липкий туман, сползший с Босфора, чтобы скрыть то, что творилось на улицах. Город, обычно просыпающийся с криками чаек и молитвами муэдзинов, сегодня молчал. Тишина была неестественной, натянутой, как тетива перед выстрелом.

Но запах… Запах скрыть было невозможно.

Гари. Свежей крови. И страха.

Первая остановка — портовые доки, пост Варяжской стражи у зернохранилищ.

Взгляд скользнул по телам. Трое.