Для тебя бессмертный - Сим Симович

Они даже не успели достать оружие.

Сапоги хрустнули по пропитанному кровью песку. Присесть рядом с трупом Свена Одноухого. Громила лежал на спине, его глаза, остекленевшие и удивленные, смотрели в небо.

Никаких ран на теле. Никаких разрубленных доспехов.

Только одна маленькая, аккуратная точка. Прямо под подбородком, уходящая вверх, в мозг. Идеально точный укол.

Перевести взгляд на остальных. У одного пробито сердце — сквозь сочленение пластин, в щель толщиной с монету. У третьего — глазница.

— Хирургия… — прошептал внутренний голос, оценивая работу.

Это не бой. Это унижение. Убийца не просто устранил препятствие. Он показал, что знаменитая Варяжская сталь для него — не прочнее бумаги. Он танцевал среди них, раздавая смерть легкими касаниями, пока они, неуклюжие медведи, рубили воздух.

— Кто это сделал? — голос Капитана Харальда звучал глухо, сдавленно. Старый вояка стоял рядом, сжимая рукоять топора так, что побелели костяшки. Его лицо посерело. — Трое моих лучших людей. Зарезаны, как свиньи на бойне.

Отвечать было нечего. Слова здесь не помогут.

Подняться. Отряхнуть колени от песка.

— Это послание, Капитан. Не тебе. Мне.

Харальд сплюнул.

— Тогда читай быстрее, варяг. Потому что гонцы докладывают о трупах по всему городу.

Вторая точка маршрута. Квартал Зевгма. Бордель «Усталая Нимфа».

Здесь не было стражи. Стража боялась заходить внутрь. Двери были распахнуты настежь, скрипя на ветру. Изнутри не доносилось ни звука. Ни смеха, ни звона бокалов, ни скрипа кроватей.

Только гудение мух. Жирных, зеленых мух, почуявших пир.

Шаг через порог.

Полумрак главного зала был нарушен лучами света, пробивающимися сквозь разбитые ставни.

Картина, открывшаяся глазам, заставила желудок сжаться в холодный ком. Даже вековой опыт войн и резни не подготовил к такому… артистизму.

Мебель была сдвинута к стенам. Центр зала был свободен.

На полу, на дорогом персидском ковре, лежали тела.

Мадам. Луция. Мара. И еще две девушки, имен которых память не сохранила.

Они не были просто свалены в кучу. Они были выложены.

Голова к голове, ноги врозь. Тела образовывали идеальную, геометрически выверенную звезду. Или, если посмотреть сверху — крест. Искаженный, гротескный крест из человеческой плоти.

Горла перерезаны. Чисто. От уха до уха. Кровь стекла в центр композиции, наполнив серебряную чашу, стоящую посередине. В чаше плавала восковая церковная свеча. Она горела.

Огонь веры посреди храма разврата.

Подойти ближе. Запах дешевых духов, которыми пользовались девочки, смешался с тяжелым, медным духом смерти.

На груди Мадам, прямо на пышном шелковом платье, было вырезано слово. Одно слово.

«PURITAS» (Чистота).

Пальцы коснулись края стола. Дерево заскрипело под нажимом.

Он знал. Итальянец знал все. Он вырезал не просто людей. Он вырезал инфраструктуру. Сначала Нарсес (связи). Теперь бордель (уши и глаза). Стража (защита).

Он изолировал цель. Отрезал щупальца, оставляя тушу беззащитной. И делал это с наслаждением религиозного фанатика, уверенного, что несет свет в этот грязный мир.

— Ты убил их не потому, что они грешницы, — мысль была холодной, острой, как бритва. — Ты убил их, чтобы разозлить меня. Ты хочешь, чтобы я потерял голову от ярости.

Взять свечу из чаши с кровью. Пламя дрогнуло, но не погасло.

Задуть огонь.

— Ошибка, Валерий. Ты не разозлил меня. Ты меня развязал. Теперь мне некого защищать. И некого жалеть.

Выход на улицу.

Город накрывала паника. Люди бежали, запирая ставни. Торговцы бросали лавки. Слухи летели быстрее ветра: «Демон!», «Кара Господня!», «Мясник из Рима!».

Где-то на севере, в районе городских стен, в небо поднимался столб черного, жирного дыма.

Не случайный пожар. Сигнал.

Дым был густым, неестественно темным. Так горит алхимическая смесь. Или заброшенные склады с маслом.

Взгляд зафиксировал направление.

Старый акведук. Заброшенное кладбище за стенами Феодосия. Место, где мертвые спят, и живым там делать нечего.

Идеальная арена. Без свидетелей. Без стражи. Только камни, кости и два хищника.

Рука проверила оружие. Меч на поясе. Кинжал Зои в сапоге. Метательные ножи в рукавах.

Тело отозвалось на призыв. Усталость исчезла. Сомнения растворились. Остался только холодный, звенящий ритм сердца, перекачивающего адреналин.

Харальд что-то кричал вслед, пытаясь остановить, требуя объяснений, требуя собрать отряд.

Игнорировать.

Отряд здесь не поможет. Отряд ляжет там, среди могил, так же, как Свен Одноухий в порту. Это личное.

Шаг ускорился, переходя в бег. Тяжелый, размеренный бег волка, идущего по следу.

Город мелькал по сторонам размытыми пятнами. Лица прохожих, искаженные страхом, не имели значения. Горящие здания — декорации.

Впереди была цель. Впереди был человек в бордовом камзоле, который решил, что может судить бессмертных.

Пусть молится своему Богу. Потому что Виктор Крид идет не на исповедь. Он идет на казнь.

Вечер того же дня. За стенами Феодосия, руины старого акведука.

Солнце умирало. Огромный, истекающий кровью диск медленно сползал за горизонт, окрашивая небо в цвета свежего синяка — багровый, фиолетовый, грязно-желтый. Тени от кипарисов удлинялись, превращаясь в черные когти, тянущиеся к городу.

Здесь, за городскими стенами, мир звучал иначе. Не было гула толпы. Только сухой шелест ветра в высокой траве, стрекот цикад и далекий вой бродячих собак. И запах. Пыль, нагретый за день камень и тонкая, химическая нота серы.

Виктор замедлил шаг.

Впереди, на фоне темнеющего неба, скелетом древнего чудовища возвышались арки старого акведука. Камень крошился, порос мхом. Это было место, забытое Богом