Фантастика 2026-12 - Виктория Юрьевна Побединская

но не на земле, а в воздухе, паря в десяти сантиметрах над поверхностью. Вокруг него, в идеальном, математически выверенном порядке, висели десятки, если не сотни, нефритовых статуэток «Хора Безмолвных Стражей». Однако это были уже не те привычные фигурки. Каждая из них была опутана, пронизана и слилась с тончайшими нитями платинового света, которые тянулись к центру, где находилась сложная, многослойная сфера из того же мерцающего материала. Она парила прямо перед грудью Творца, медленно вращаясь. С каждым оборотом нити света пульсировали, передавая ей неведомую информацию или энергию.

Но это было лишь начало. Пространство между статуэтками пульсировало голографическими схемами запредельной сложности. Трехмерные матрицы, рунические каскады, энергетические графы, которые строились, перестраивались и исчезали со скоростью мысли. Воздух вибрировал тихим, но мощным аккордом, сплетенным из тысяч оттенков — от глубокого, едва уловимого гула земли до пронзительного звона.

Я смотрел на это и чувствовал себя полным идиотом. Невеждой. Ребёнком, впервые увидевшим звездолёт. Я, который считал себя уже достаточно искушенным в системном творчестве, который создавал уникальные умения и оперировал миллионами единиц энергии… абсолютно ничего не понимал. Принцип? Логика? Цель? Это был язык, на котором я знал от силы несколько слов, а Гаррет писал на нём философские трактаты и симфонии одновременно.

Я лихорадочно пытался осмыслить происходящее. Передо мной разворачивались потоки энергии немыслимой мощи, сплетающиеся в узлы такой прочности, которые могли бы выдержать удар метеорита. Я видел, как сами законы реальности в этом крошечном пространстве слегка… изгибались, подстраиваясь под волю создателя.

И тогда до меня дошла вторая часть этой шокирующей картины. Защита, призванная укрыть нас от Леса, претерпела чудовищные изменения.

Раньше «Хор Безмолвных Стражей» создавал барьер, отгораживающий нас от внешнего мира. Теперь же его функция изменилась. Барьер не столько не пускал внутрь, сколько сдерживал чудовищное силовое поле, которое Гаррет генерировал в процессе работы. Это было подобно ядерному реактору, заключённому в свинцовую камеру, чьи стены дрожали под напором сдерживаемой мощи. Поле было настолько плотным, насыщенным чистой, структурированной творческой силой, что его выброс в Лес привлёк бы абсолютно всё, что способно чувствовать энергию, в радиусе сотен километров. Воздух внутри купола был тяжёлым, сладким от этой силы — дышать им было одновременно трудно и пьяняще.

Лериан, закончив помешивать варево, подошёл ко мне и тихо сказал, как будто боясь нарушить концентрацию Гаррета:

— Он перестраивает их. С нуля. Берет базовую матрицу «Стража» и… совершенствует. Усиливает синергию, стабилизирует ячейки, вплетает новые контуры управления. То, что он делает… это искусство высочайшего уровня, граничащее с безумием. Он так сконцентрировал энергию внутри, что внешний барьер стал почти абсолютным. Ни звука, ни луча света, ни кванта тепла не просочится.

Я снова взглянул на Гаррета. Его ничем не примечательное лицо исказилось в гримасе предельного сосредоточения. Пот струился по вискам, пальцы, сжатые на коленях, нервно подергивались в ритме пульсации сферы. Он был словно дирижер, управляющий симфонией космических масштабов, где каждый инструмент — целая вселенная.

Я осознал, что всё это время недооценивал его. Гаррет был не просто ремесленником, а гением, подобным Лериану или Кселе, но его талант проявлялся иначе — в безупречном, математическом совершенствовании существующих систем, доведении их до абсолюта.

Прошло несколько часов. Котёл загудел, сигнализируя о готовности. Лериан снял его с огня и разлил содержимое по мискам. Аромат казался божественным, особенно после сухарей и вяленого мяса. Даже Бранка, обычно не проявляющая особого интереса к еде, с любопытством взяла свою порцию.

— А он? — кивнул я в сторону Гаррета.

— Он сейчас в другом измерении. — отозвалась Ксела, неожиданно появившись рядом. Она взяла две миски и направилась к парящей фигуре. Подойдя почти вплотную к сияющему энергетическому кокону, аккуратно поставила одну миску на землю перед ним, а вторую оставила в руке, словно в ожидании.

Минуты текли одна за другой. Внезапно голографические схемы вокруг Гаррета замерли, сфера перестала вращаться. С видимым усилием, словно поднимая невидимую тяжесть, он медленно поднял веки и открыл глаза. В них не было прежнего безумия концентрации — лишь глубокая, всепроникающая усталость. Взгляд его упал на миску в руках Кселы, затем на неё саму. На губах дрогнуло подобие улыбки. Он не произнёс ни слова, лишь взял миску и принялся есть, медленно, механически, не чувствуя вкуса. Но сам факт того, что он прервался, что принял еду из её рук, говорил больше всяких слов.

Ксела стояла рядом, пока он ел, не проявляя ни капли обычного раздражения. Доев, он поставил пустую миску на землю, кивнул ей — жест, полный усталой благодарности, — и снова закрыл глаза. Сфера закружилась, схемы вспыхнули с новой силой. Работа возобновилась.

Последующие сутки прошли в непривычной, почти праздной атмосфере. Мы отдыхали. По-настоящему. Без необходимости сканировать каждую тень, без постоянного мышечного напряжения, без страха быть съеденными. Защита Гаррета оказалась надежнее любой горной крепости.

Горст и Эдварн чистили и точили оружие, изредка перебрасываясь словами. Каэл, закрыв глаза, сосредоточенно работал с дыханием, пытаясь лучше прочувствовать свои новые ноги. Лина тихо беседовала с Лерианом, который рисовал в воздухе светящиеся символы, объясняя что-то ей. Бранка медитировала, её лицо было спокойным, как горное озеро. Даже обычно непоседливая Ксела сидела и наблюдала за Гарретом с профессиональным интересом, словно хирург за сложнейшей операцией.

Лериан и Ксела время от времени подходили к работающему Творцу. Их молчаливое присутствие сопровождалось едва уловимыми движениями пальцев, вносящими микроскопические коррективы во второстепенные энергетические потоки. Это был разговор, недоступный моему пониманию, диалог равных.

А я… был зрителем. Единственным, кто почти всё время не отрывал глаз от Гаррета. Я перестал анализировать, лишь смотрел, впитывал, запоминал эстетику процесса: безупречную, холодную красоту системного творчества, доведенного до уровня высокого искусства. Я видел рождение шедевра. И понимал, что даже стоя в шаге от этого, я всё ещё в другом мире грубых, пусть и мощных, экспериментов. А это… была филигранная работа мастера, знающего каждый атом своего материала.

И вот, почти сутки спустя, это свершилось.

Сфера перед Гарретом вспыхнула ослепительно-белым пламенем, которое тут же схлопнулось, оставив после себя тёмную, матовую сферу размером с яблоко. Одновременно исчезло всё: нефритовые статуэтки, нити света, голограммы. Воздух задрожал от внезапно высвободившейся энергии, и даже защитный купол на мгновение озарился изнутри, словно в его свод ударила молния.

Гаррет перестал парить и грузно опустился на землю. Встать ему было неимоверно трудно, колени отказывались слушаться, дрожа от слабости. Он хотел придать лицу выражение усталой, но победоносной уверенности, но получилось жалко и фальшиво. Силы, поддерживавшие его всё это время, покинули тело, оставив после себя