Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

– Я слушаю, – повторила Каррис.

– Высочайший воздаст тебе за годы, что были пожраны саранчой.

Саранчу в Семи Сатрапиях не видали со времен, предшествовавших приходу Люцидония, однако у Каррис в детстве был наставник-люксиат, который рассказывал ей различные истории, так что эта напасть была для нее не менее реальна, чем собственные воспоминания. Говорили, что это было выражением нарушения равновесия, избытка одновременно зеленого и синего в мире. Настал день, когда саранча налетела как туча, со звуком, напоминавшим отдаленный непрекращающийся гром, и распространилась от горизонта до горизонта, в буквальном смысле накрыв всю землю и затмив собой солнце. Эти твари были словно миллионы колесниц, спустившихся с неба, чтобы предать землю разграблению; и древний Видящий Джо-Эль говорил, что они были выстроены рядами.

Извлекатели всех цветов, даже в то древнее время раздоров и разрозненности, как один встали на борьбу с напастью. Синие чертили купола, накрывая ими целые поля. Оранжевые пытались воздействовать на тучи насекомых, чтобы обратить их к другим землям. Красные и под-красные наполнили все небо огнем. И, словно свечи, падающие в океан, цветомаги гасли один за другим, десяток за десятком, тысяча за тысячей.

Повсюду, куда налетала саранча, она пожирала все на своем пути. Не оставалось никакой зелени – эти твари уничтожали не только посевы, но и целые леса. Деревья, лишившись листвы, попросту гибли там, где проходили их полчища. Люди сходили с ума под их натиском; они вопили, и в их открытые рты набивалась саранча. Люди сходили с ума и после, когда голод заносил над ними свою косу. Армии насекомых не оставляли за собой ничего целого, зеленого и растущего – ничего, кроме детей с запавшими щеками, огромными глазами и раздутыми от голода животами, бесцельно бредущих на ножках-палочках. Потом, не в силах больше держаться на ногах, они ложились и сворачивались клубком и даже не отгоняли мух, которые лезли им в глаза… А потом они умирали.

Именно такой была жизнь Каррис после войны. Даже когда Гэвин вернулся, даже когда он женился на ней, она не могла не думать о цвете своей молодости, о шестнадцати годах своей жизни – выжженных, сожранных, безвозвратно потерянных. Где-то там, внутри нее, постоянно тлел огонек бессильного гнева, неутолимое пламя, о существовании которого она даже не знала. Это было ее медленным самоубийством. Именно поэтому она извлекала красный – так много красного, что была обречена умереть молодой. Не то чтобы намеренно, но не то чтобы и нет.

Услышанные слова были для нее словно удар кулаком в живот, который сорвал дюжину слоев плохо прилегавшей брони – и на ее месте внезапно оказалась теплая чистая одежда.

– Каррис, ты станешь самым грозным противником, когда в твоей руке не будет меча и на тебе не будет доспехов, – мягко проговорила Белая. – Такова сила слова.

Каррис не могла двинуться с места. Она словно окаменела. «Я воздам тебе за годы, что были пожраны саранчой…» В этом обещании содержалось все, на что она только могла надеяться, – и оно было дано Орхоламом! Ей казалось, будто кто-то вынул ее душу из тела и мягко встряхнул – и вся грязь, вся нечистота, вся ее ненависть и ярость попросту отвалились… А потом встряхнувший так же аккуратно опустил ее душу обратно на место. Все было тем же самым, однако ее взгляд изменился; ее глаза были исцелены. Она не находила в себе решимости заговорить.

В конце концов Каррис все же выговорила:

– Вы были для меня матерью, какой не могла стать моя собственная мать. Даже больше, чем матерью… Благодарю вас!

Она опустилась на колени и поцеловала руку Белой. Та с нежностью прикоснулась к ее щеке, потом потрепала по голове, давая знать, что ей следует подняться.

– Дорогая моя, мне пора идти. Я буду молиться за тебя, Каррис, и буду молиться, чтобы Орхолам даровал тебе твой собственный зеленый луч, когда придет время.

– Я не хочу, чтобы вы уходили! – сказала Каррис. – Хочу, чтобы вы были всегда.

Белая печально улыбнулась:

– Спасибо, дитя мое. Окажи мне одну услугу, ладно?

– Конечно! Все, что угодно!

– Будь добра к Марысе. Она превосходно выполняла свои обязанности в таких тяжелых условиях, каких ты даже не представляешь.

Эта просьба, хоть и разумная, тем не менее достигла самой сердцевины ее гнева, где бушевало горячее пламя. Ибо чем была эта рыжеволосая красавица, как не ходячим символом всего, что было потеряно для Каррис на протяжении этих шестнадцати лет? Она, рабыня, имела то, чего Каррис, при всем своем достатке и положении, была лишена. Не только мужчину – как будто чувства мужчины можно купить, словно какую-нибудь корову! – но также занятие, цель в жизни, место, которому она идеально подходила. Для Каррис звание гвардейки было чем-то вроде плаща, который она носила, поскольку превосходно владела необходимыми навыками, и ей не могли в этом отказать, но она никогда не принадлежала к Черной гвардии так, как принадлежал ей командующий Железный Кулак. Для него это была не просто работа – это была его суть. Поэтому Каррис всегда давали различные поручения – быть девочкой на побегушках у Белой, охотиться на выцветков с Гэвином, обеспечивать те или иные взаимодействия. Она всегда стояла наособицу, и не только из-за оттенка кожи или личной истории. Братья-гвардейцы приняли ее в семью, как принимают сестру-хромоножку: с недовольством, поскольку для всех было очевидно, что она им не полностью соответствует.

Марыся же соответствовала всегда. Ее персонал был практически невидим, поскольку был идеально вымуштрован. И сама она так же идеально выполняла мириады других задач, о которых Каррис начинала узнавать только сейчас.

И разумеется, постоянная комнатная рабыня Гэвина Гайла пользовалась таким уважением, какого не имел ни один раб в Семи Сатрапиях. Даже с Гринвуди не обращались так почтительно, как с Марысей – Гэвин, молодой и необузданный, только что вернувшийся с войны, позаботился об этом. Однажды молодой лорд Моревой начал к ней приставать, а когда его ухаживания были отвергнуты, подбил ей оба глаза. Узнав об этом, Гэвин расплавил ему лицо и водрузил его голову над парадными воротами Хромерии. Правда, ненадолго: уже спустя несколько часов Белая позаботилась, чтобы голову убрали.

Оскорбление было страшным, и семья Моревых поклялась отомстить. Однако по каким-то загадочным причинам (позднее в Черной гвардии их приписывали Красному люкслорду) Моревые быстро обнаружили, что у них совсем нет союзников. В конце концов они подались в пираты и принялись нападать на корабли Гайлов и их приверженцев. Через какое-то время их всех перевешали, а