Окно в Союз - Кабир Ким

***

Я смотрел на друга, кивал его рассказам про новый инверторный сварочник, а сам видел перед глазами не его чистую кожу, а цепь. И спасение Липшиц-старшей было не просто добрым делом. Это было как подать высокое напряжение на один контакт, не зная, куда ведут остальные кабели. И вот, пожалуйста, трансформатор дал питание в другую цепь, и там получилось что-то новое, путное.

Значит, буду с уверенностью исходить из того, любое мое действие в Куйбышеве вызывает эффект.

И портал подчинился мне. Не просто открылся по расписанию, как форточка, а распахнулся по приказу. Это меняло очень многое.

Когда Сергей, наконец, уехал, я еще долго сидел на кухне. Я больше не был пассивным наблюдателем, нашедшим одну прореху в заборе времени. Нужно было понять правила. Проверить границы. Прежде чем снова лезть с пассатижами в работающий щиток, нужно все же изучить схему монтажа распределительной цепи. А для этого хорошо бы провести еще несколько экспериментов, наблюдений и измерений. Только смотреть. Не привносить ничего нового, не стирать ничего старого. Просто зайти, посмотреть и выйти. И проверить, как это повлияло на мой 2025-й.

Решение пришло само собой. Моя городская квартира, вернее, окно в двери подъезда. Самое близкое и безопасное окно из доступных мне. Я снова надел спецовку, сунул в карман бумажник с советскими купюрами и удостоверением, запер квартиру и спустился на первый этаж. Уже темнело. За стеклом был мой 2025-й: парковка, забитая иномарками, аккуратный газон, детская площадка из яркого пластика. Я положил ладонь на холодное стекло. Сосредоточился. Не на отчаянии, как тогда, а на чистом, холодном намерении. «Откройся».

Ничего.

Я нахмурился. «Откройся, зараза!». И стекло под ладонью потеплело, рама начала наливаться тихим светом. По окну прошла легкая рябь, словно от брошенного камня. Пейзаж за окном начал плыть, цвета смешивались. Пластиковая горка сжалась и превратилась в ржавые качели. Иномарки исчезли, уступив место паре «Жигулей» и старому «Москвичу» у подъезда. Воздух за окном стал другим. Я это почувствовал. Я коснулся стекла в Самаре и оказался на той стороне. В Куйбышеве.

Запахло свежевыстиранным бельем, которое сушилось на веревках между деревьями, и пылью, прибитой недавним дождем. Я стоял в тени старой разросшейся акации, идеальное место для наблюдения. Мой двор из 1981-го. Живой, настоящий. Я опустился на лавочку у подъезда, тогда они еще были. На ту самую лавочку, на которой просиживали дни напролет старушки-подружки, коротавшие свои пенсионные деньки.

— Да говорю тебе, «Ява» лучше! — донесся до меня знакомый голос Витьки Соловьева. — У нее дым гуще!

— Гуще не значит лучше, — парировал Леха Петров. — От твоей «Явы» кашляешь, как туберкулезник. Вот «Космос» — это вещь!

Я усмехнулся. Они сидели лавке у соседнего подъезда. Такие же, какими я их помнил. Витька — худой, длинный, вечно взъерошенный. Леха — коренастый, серьезный, уже тогда похожий на маленького бульдозера. Они спорили о сигаретах с таким жаром, будто от этого зависела судьба мира. Я смотрел на них, и сердце сжималось от странной смеси нежности и горечи. Они еще не знали, что ждет их впереди. Они были живы.

— А Костян где? — спросил Витька, оглядываясь. — Обещал же чертежи принести для нового крыла на «Ижак».

— С Ленкой своей где-то гуляет, — махнул рукой Леха. — Опять, наверное, про мотоциклы ему выговаривает. Что он на нее времени не тратит.

Как в воду глядел.

Буквально через пару минут из-за угла дома появились они. Я молодой и моя Лена. Я увидел себя со стороны и внутренне поморщился. Высокий, немного угловатый, в синей куртке, которую считал верхом стиля и легких светлых брюках. Иду с таким видом, будто мне принадлежит весь этот мир. А рядом Лена — светлые волосы, собранные в хвост, легкое ситцевое платье. Она что-то говорила, активно жестикулируя, а я… я шел, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону. Уже тогда был упертым ослом, мда. Что выросло, то выросло.

Я придвинулся глубже в тень, чтобы меня не было видно. Они подошли к подъезду, и я смог расслышать обрывки их разговора.

— …ты меня вообще слышишь? Я тебя прошу по-человечески, Костя! Всего один вечер! Сходить в кино, потом в парк. Мы сто лет никуда не ходили! У тебя в голове только твои железки и гонки!

Молодой я остановился и вынул руки из карманов. На лице было написано вселенское раздражение.

— Лена, ну какая может быть прогулка? Ты же знаешь, в воскресенье чемпионат области! Это самая важная гонка в сезоне! Мотоцикл должен быть готов, мне с ним возиться и возиться! Виктор Палыч, наш механик, обещал подойти, помочь! Я не могу сейчас отвлекаться на женские глупости. Давай на следующей неделе.

«Женские глупости». Я сам это сказал. Господи, какой же я был идиот. Впрочем, для вчерашнего подростка это обычное дело, нельзя винить молодежь за это.

Лена резко остановилась и посмотрела на мою юную копию так, будто я-молодой ее ударил.

— Глупости? — тихо переспросила она. — Провести время со мной — это глупости? А твои мотоциклы — это важно?

— Да, это важно! — рявкнул я-молодой, повысив голос. — Это моя жизнь, ты не понимаешь? Я могу стать чемпионом в этот раз, и я хочу им стать!

— А я? Я в твоей жизни где, Костя? Между карбюратором и задним колесом?

В ее голосе чувствовались подступающие слезы. Лена отвернулась, чтобы я их не увидел, но я-старый видел все. Видел, как дрожат ее плечи. Я сидел на своей лавке, вцепившись пальцами в шершавое дерево, и боролся с диким желанием встать, подойти к этому сопляку и дать ему подзатыльник. Объяснить, что он сейчас теряет нечто гораздо более важное, чем любые гонки.

Но я не мог. Я был всего лишь призраком из будущего. Только наблюдать.

— Если тебе так важны твои железки, то с ними и встречайся! — выкрикнула она, и слезы все-таки хлынули из глаз. Она развернулась и побежала прочь.

Молодой я остался стоять, растерянно глядя ей вслед. Потом с досадой пнул ногой скамейку. Витька и Леха тут же подошли к нему.

— Ого, Костян, вот это у вас крутой вираж! — присвистнул Витька. — Что стряслось?

— Да ну ее! — небрежно бросил я-молодой. — Не понимает ничего! Мозги только делает!

— Бывает,