Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

Афанасьев подскочил так, что стул под ним рухнул назад с грохотом. Рука уже тянулась к револьверу, сам он разворачивался к выходу.

— Что за… — начал он, но осекся, увидев распахнутую дверь и силуэт, корчащийся в проеме.

Настя дернулась, собираясь вскочить, но я схватил ее за плечи и рывком потянул на пол, за край стола. Стол тут же перевернули на бок, прикрыв девушку.

— Лежи, не вставай, пока не скажу! — рявкнул я ей почти в ухо и сам пригнулся, ожидая ответного огня.

За столом у окна офицеры вскочили, словно по команде. Только оружие у них оказалось где угодно, но не в руках.

Один судорожно расстегивал кобуру, другой потянулся к шинели и выругался. Я снова посмотрел на дверь.

— Батюшки… — выдохнул кто-то хрипло со стороны офицеров, и это прозвучало комично.

Но сейчас было не до смеха. Как пить дать: подельники Колеса начнут палить в открытую дверь или по окнам, и, если у каждого по револьверу, жертв не избежать.

Я глянул на полового, который пятился к печи, и одним броском оказался рядом. В это время дверь уже сама начала закрываться.

— Есть другой выход? С кухни? — коротко спросил я.

Он беззвучно открыл рот, и я, не дожидаясь, пока он очухается, ухватил его за рукав и потащил к кухне. Небольшая дружеская оплеуха и петровский загиб на великом и могучем сделали свое дело — он зашевелился.

— Показывай! Живо!

На ходу я встретился взглядом с Афанасьевым. Он стоял у перевернутого стола, направляя ствол в сторону двери. Я кивнул ему: мол, знаю, что делаю. Он ответил тем же — без слов.

Мы с половым проскочили мимо печи и нырнули на кухню. Запахи тут стояли разнообразные, половой, чертяка, до кучи споткнулся и опрокинул ведро с помоями — теперь еще и завоняло знатно. Дородная баба в замызганном переднике выдала приличный набор ругательств.

Наконец я увидел дверь, толкнул ее и выскочил в небольшой тамбур, а уже из него — на улицу. Сориентировался и рванул узкой дорожкой между харчевней и дровяным сараем, прижимаясь к стене.

Буквально за пару мгновений добежал до угла, за которым начинался двор и основной вход. Еще не повернул, но уже услышал ругательства и звериное мычание Колеса.

Я выглянул.

У самых дверей, на крыльце, стоял один из варнаков с револьвером в руке, прижимаясь к стене. Он держал на прицеле вход, готовый стрелять по всем, кто высунется.

Шагах в пяти от него второй пытался подсадить Мишку Колесо в седло. И надо сказать, получалось у них недурно. Дай этим упырям еще пару минут — и уйдут в закат. Или куда там такие засранцы обычно тикают.

— Эй, утырки! — крикнул я громко, пригнувшись и высунувшись из-за угла.

Варнак у двери дернулся и начал разворачиваться. Я выстрелил, целя в руку с револьвером.

Оружие выпало на снег, самого его развернуло почти вокруг своей оси, и, схватившись за простреленную клешню, он стал сползать по стене.

В тот же миг входная дверь харчевни распахнулась, и в проем выглянул Андрей Палыч с револьвером.

Подельник Колеса, еще толком не придя в себя, увидел его и попытался тянуться к лежащему рядом револьверу левой рукой, за что получил от штабс-капитана сапогом по физиономии.

Варнак, который подсаживал Мишку на коня, после выстрела и вскрика товарища на миг растерялся, и Колесо, почти забравшийся в седло, полетел вниз прямо на своего помощника, опрокинув того своим весом.

Я подскочил и с разбега впечатал носок сапога в поднимающуюся из снега голову.

Послышался мат и рычание Мишки. Он пытался подняться, но у него ни черта не выходило.

А я стоял рядом и глубоко дышал. Адреналина хапнул прилично, но, похоже, никто из «наших» особо не пострадал, и к тому же мы с Афанасьевым схомутали одного из главных моих недругов.

У этого паршивца ко мне были счеты не только из-за шашки, за которую ему звенящей монетой платили. Имелись и личные — из-за Студеного. Сизарь перед смертью говорил, что они чуть ли не побратимами друг другу приходились. А я, выходит, отправил Студеного кайлом махать в холодные да голодные края.

Я перевел взгляд на Афанасьева. Он стоял, контролируя происходящее, и тоже дышал тяжело — видно, не одному мне сегодня напрягаться пришлось.

Из харчевни в этот момент вылетел офицер с револьвером в правой руке и криком:

— Не уйдешь!

Выскочил он лихо, и сцена могла бы быть эпичной, если б он не споткнулся о ногу лежащего варнака.

Что там у него в голове вертелось — не знаю. Может, решил, что его самого супостаты схватили, но отбиваться намерен был до последнего. Начал с того, что нажал на спусковой крючок.

Раздался выстрел — и Афанасьев, дернувшись, пошатнулся. Я увидел, как пуля задела его левую руку: рукав кителя быстро начал темнеть от крови.

— Твою за ногу, Васечкин! Какого лешего⁈ — выругался Андрей Палыч.

А мне, глядя на эту картину, только и оставалось мысленно сделать жест «рука-лицо», когда я узнал в стрелке того самого подпоручика, что не так давно задирал меня в харчевне.

К счастью, пуля прошла вскользь, оставив длинную, но не смертельную борозду. Палыч отделался легким испугом, перевязанной рукой и испорченной формой. Ну и Бог с ним — до свадьбы заживет.

Я только успел подумать, что все — отстрелялись, — как со стороны улицы послышался топот копыт и возгласы.

Почти сразу из-за угла вылетел дежурный разъезд: пятеро казаков и впереди урядник с нагайкой на запястье.

— Эй! Кто палил⁈ — гаркнул он, с высоты седла оглядывая непотребство во дворе: кровь на снегу, раненые, растянувшийся у входа в харчевню Васечкин.

Я поднял руку, чтобы урядник не дернулся раньше времени.

— Свои, братцы! — крикнул я. — Супостатам уйти не дали!

Он, присмотревшись ко мне, расплылся в улыбке.

— Любо! Ты чей такой будешь, казачонок?

— Григорий Прохоров, я из станицы Волынская, — ответил я, уже спокойнее, продолжая восстанавливать дыхание.

— Ишь, как тебя далече занесло, — хмыкнул он. — Я урядник Самсонов, Егор Кузьмич, — представился, подбоченившись в седле. — За порядком нынче блюдем.

— Дык, Егор Кузьмич, — кивнул я, — по делам проездом у вас. Да вон, — показал на Мишу Колесо, лежащего в снегу, — варнака приметил. Сбежал, когда атаман Горячеводской Клюев Степан Игнатьевич облаву на их