Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

я. — Многовато на сегодня косолапых, но что уж теперь. Слухай, Миш, до коваля сбегай вашего, узнай, когда Звездочку перековать смогут да сколько возьмут. Я поутру уезжаю, время, кажись, есть. Коли успеют — сведи Звездочку к нему.

— Сделаю! — обрадовался малец и рванул к выходу.

Раз уж на ночь остаемся — чего тянуть.

Афанасьев тем временем еще о чем-то рядил с атаманом. Тот слушал, кивал, редкими басовитыми фразами отвечал ему.

Варнаки сидели тут же, на лавке, под присмотром урядника Самсонова и его казаков, которые устроились за столом напротив. Службу несли справно.

Офицеры тоже окончательно пришли в себя. Уже не метались, не суетились, а держались настороженно и тихо — словно их подменили.

— Любо, братцы, — ухмыльнулся Самсонов. — Легко отделались, а ведь эти могли и пострелять кого. Вон у господина штабс-капитана лишь рана худая, да Бог даст — быстро заживет.

Я заметил лицо Васечкина: он тоже услышал урядника и снова опустил глаза, чувствуя свою вину. Ну да, пьяному море по колено — может, в следующий раз башкой думать станет.

Я дождался, пока атаман отойдет к Самсонову, и подошел к Афанасьеву.

— Андрей Палыч, нам бы погуторить в тишине, — сказал я. — Я комнату снял, ночуем здесь. А поутру двинем в Пятигорск.

Он посмотрел на меня внимательно, пощупал перевязанную руку.

— Ну, пойдем, — коротко сказал он.

Поднялись по скрипучей лестнице. Комнатка была маленькая, окно затянуто инеем, света пропускало мало, на столе горел огарок свечи. Я сел на топчан, Афанасьев — напротив, на табурет, придерживая раненую руку на перевязи.

— Ну, выкладывай, — сказал он.

Я вдохнул, выдохнул — и начал.

Рассказ занял немало времени. Я начал издалека — с Жирновского, нашедшего покой в ущелье. Рассказал про письмо, найденное у него, с фамилией Рычихин — и куда важнее, про его содержание.

Потом пересказал легенду о том, как мой пращур Алексей Прохоров имел выучеников, мастеров, а после его гибели в 1709 году те разошлись по всей нашей необъятной родине. И были у него самого и у выучеников шашки особые.

Достал обе свои шашки — будто из-под накидки топчана — и показал клеймо на них Андрею Палычу.

— Вот теперь, Андрей Палыч, эти супостаты охоту ведут на меня. Из-за моих родовых шашек.

— И историки те туда же? — спросил штабс-капитан.

— Угу. Они же в станицу прибыли с одной-единственной целью. До легенд местных да до наших традиций дела им не было. Ни одного старика не поспрошали. Им только шашку мою подавай, — я глотнул воды из кружки. — А когда я их вежливо в путешествие отправил…

— В какое еще путешествие? — приподнял правую бровь Палыч.

— В срамное место я их направил, со всеми их хотелками. По крайней мере, именно так они мой отказ поняли.

Штабс-капитан уставился на меня, а потом расхохотался. Так, что даже раненая рука у него заходила ходуном; он поморщился и чуть притих, продолжая тихо хмыкать.

Я тоже улыбнулся. Смех жизнь продлевает, а при такой жизни, когда на каждом углу не понос, так золотуха, а там гляди — и голову оторвать могут, — любой смех еще и хорошее лекарство.

Потом я рассказал, как в Пятигорске эти бармалеи срисовали мои влюбленные взгляды в сторону Насти, как ради шашки устроили замятню на ярмарке с жертвами — и как в толчее умыкнули девушку.

— Вот ублюдки, — тихо сказал Афанасьев. — Слышал, там двоих затоптали насмерть, а у кого переломы, у кого зубы выбиты — не счесть. Дело о волнении уже до генерал-губернатора дошло. Сейчас полицмейстера Пятигорского песочат — и в хвост, и в гриву.

— Ну, коли пропесочат — так и поделом, — хмыкнул я. — Они же сами с варнаками сюсюкаются. Может, не сам полицмейстер, но подчиненные его уж точно. А, как известно, рыба гниет с головы.

— С головы, говоришь… — хмыкнул штабс-капитан.

— Угу, именно. Вам ли не знать.

— Да знаю я, Гриша, знаю, — махнул он рукой. — Да вот поделать могу далеко не все. У меня руки связаны. Вон этого же Мишку Колеса надо допросить, а если не успею, больше седмицы жизни ему не даю — придавят в холодной мигом, если в полицию отправят. Слишком много он о темных делах знает.

— Это да… — протянул я.

— Тоже мыслю, что в деле этом Рубанский замешан, — продолжил он. — Да только пока не дотянуться. Лагутина, вон, недавно в Петербург отправил, да только сдвинется ли там что — Бог весть. У графа этого связи там, — он показал вверх, — крепкие. Но мы еще поглядим, чья возьмет, — подмигнул он мне.

Я вздохнул, понимая весь абсурд хитросплетений наверху. Размер кошелька и наличие связей сейчас определяют, насколько далеко тот или иной подонок может зайти в своих непотребствах. А повлиять на это я пока не в силах, да и ломиться в политику или по карьерной лестнице вверх мне, честно говоря, не уперлось.

— Так, может, мы без разрешений… этот вопрос решим? — осторожно сказал я.

— Какой вопрос, Гриша? — напрягся Афанасьев.

— С Рубанским. Хлоп — и нету злодея. И мне гадить не будет, и государству нашему богоспасаемому вред причинять перестанет.

Афанасьев, явно не ожидавший от меня таких методов решения вопросов, даже слегка дернулся и поморщился.

— Ты это, Григорий, брось. И разговор этот из башки выкинь. Не слыхал я этого от тебя. Понял?

— Понял, понял… — вздохнул я.

— Говоришь, у тебя три шашки пращура имеются, и еще одна у этого…

— Семена Феофановича, — подсказал я.

— Семена Феофановича, — повторил по слогам Афанасьев, задумавшись. — И чего ты делать с ними собрался?

— Дык чего с оружием делать? — улыбнулся я. — Врага бить, службу нести — то ведомо. Вон одну, думаю, кому из молодых дать, когда выучится и тягу к шашке проявит. Есть у меня мысль одна, да времени все не хватало. Сейгод по весне мы с Яковом Михалычем пластунскую науку изучать собрались. Учебная команда у нас и так имеется, да он меня отдельно учить станет — я же еще в возраст не вошел, ждать мне того года три надо. А потом уж учиться да к службе готовиться, как положено.

Я на миг задумался и продолжил:

— Так