Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

вот, думал я мальцов подобрать — годков по тринадцать-четырнадцать, как сам я, — дюжину примерно. И тренировать их. Глядишь, как подрастем — десяток добрый получится. Вон я Проню Бурсака нашего гоняю — так он уже многим фору даст и на кулачках, и в рубке.

— Отряд, значит, — глянул на меня Афанасьев и лукаво улыбнулся.

По этой улыбке я понял, что штабс-капитан уже удумал что-то этакое. И, как показало будущее, это понимание посетило мою голову не просто так.

Глава 8

Последний рывок

Афанасьев долго смотрел на меня задумчивым взглядом, потом потер затылок и снова вернулся к разговору.

— Издалека начну, но для понимания это важно. Знаешь ли ты, Гриша, кто такие колонновожатые?

— Ну, это те, кто проведением войска ведают вроде как, — ответил я.

— Угу, так оно и есть, — кивнул штабс-капитан. — В Московском университете, кажись, лет пятьдесят назад один студент, Михаил Николаевич Муравьев, ныне министр государственных имуществ. Так вот, будучи студентом, он создал Общество математических наук. Председателем стал его батюшка, генерал в отставке Николай Николаевич Муравьев — это который Амурский, может, слыхал.

— Ага, — кивнул я, пока, не понимая, к чему ведет Андрей Павлович.

— Вот. Муравьев-Амурский на себя взял преподавание наук применительно к квартирмейстерской части. И это заведение для колонновожатых по большому счету и стало предвестником создания в Империи Академии Генерального штаба. Потом, в двадцать пятом, после декабря, там еще немало переделали, но суть осталась.

— Не пойму пока ни капли, Андрей Павлович, к чему вы мне про седую старину рассказываете.

— Ну, молодой человек, не такая уж она и седая, как кажется! — улыбнулся он. — А историю отечества своего знать надобно в первую очередь.

Он отпил из кружки и продолжил:

— Так вот, сами колонновожатые были и раньше, еще до Муравьева. И подчинялись всегда квартирмейстерской части. Сейчас я, ко второй квартирмейстерской части и приписан, то есть на службе там состою. А самое интересное в этом думаешь что?

Я пожал плечами.

— А то, что на службу колонновожатыми принимались подростки от двенадцати до восемнадцати лет. Они, конечно, сначала обучение проходили, да еще и дворянское происхождение иметь должны были. Ну и по результатам того обучения уже в офицеры могли выйти.

Он выдержал паузу.

— И мысль у меня теперь закралась — одно дело провернуть. И тебе сейчас польза будет, и для будущей службы только на благо пойдет.

Я уставился на него, уже начинал догадываться, куда он заворачивает.

— Так вот, предлагаю я сделать тебя и этот «отряд» мальчишек, которых ты набрать хочешь, колонновожатыми. Ну, по бумагам, — сказал он. — Вы при этом будете учиться военному делу. Тут я лезть не стану — гляжу, ты и сам уже некоторых поучить сможешь. Афишировать нашу связь со второй квартирмейстерской частью не будем. Я договорюсь либо в штабе Войска в Ставрополе, либо в штабе вашего полка в Пятигорске.

Он снова приложился к кружке и, поставив ее, продолжил:

— Вы как бы просто занимаетесь, военному делу учитесь. А по факту иногда я смогу вполне официально ваш отряд к своим делам привлекать — как колонновожатых. Понимаешь, я за последние полгода раз десять думал, как бы мне такого смышленого мальца не упустить, да как бы тебя, лихого, система жерновами своими не перемолола. Вон далеко ходить не надо — сегодня ты с этим болваном Васечкиным сцепился. И не появись я да не разберись, в чем дело, могло бы все худо повернуться. Ладно, здесь, в станице, казачонка молодого в обиду не дали бы, — он поднял вверх палец, — а если, где в городе…

— Угу. Тогда пришлось бы вперед ногами выносить и Васечкина, и всех, кто за болвана того вступиться решит, — ухмыльнулся я.

— Да черт с ним, с Васечкиным. Понимаешь, тебе после такого только бежать и скрываться бы осталось — вот что. Очень уж у нас многое так устроено: порой хорошо, а порой… — он замолчал, подыскивая слово.

— Через заднее место? — подсказал я.

Афанасьев опять расхохотался.

Смеялся он тихо, но от души. Мне от этого почему-то сразу легче стало, напряжение потихоньку отпускало мою беспокойную голову.

Потом Андрей Павлович вытер ладонью усы, посерьезнел и кивнул на свечу.

— Ну, давай по делу.

Мы проговорили еще почти два часа.

Свеча почти оплыла. Снизу доносился голос урядника Самсонова и иногда — офицеров. Видно было, они бурно что-то обсуждают.

Андрей Павлович разложил мне свой план по-простому, в мелких деталях. Если посмотреть на его идею со стороны и не вдаваться в бюрократические хитросплетения да бумагомарательство, выходило вот что: он вполне официально — но при этом тайно — получал в моем лице и в будущем небольшом отряде боевую команду, способную решать сложные, нестандартные задачи.

Там, где он сейчас буксует при отсутствии силовой поддержки, ну или, скажем так, «толковой» силовой поддержки, в будущем он сможет работать куда эффективнее.

Для меня это, во-первых, легализация моей деятельности, во-вторых, хороший задел для будущей службы в войске. Ну и главное — прикрытие от всевозможных нападок сильных мира сего.

Ведь тот же Рубанский не угомонится, как пить дать. А если угомонить его, как Жирновского, — может всплыть следующий. А сколько таких графьев надо вырезать, чтобы до главного гада добраться — мне неведомо, да и неизвестно, узнаю ли я когда-нибудь, кто он на самом деле.

Про случай с Васечкиным и говорить нечего — показательный. Прав Андрей Павлович: вот такой задира может мне жизнь крепко поломать, когда без ушей останется. А тот же граф еще и подсылов по такой части прислать не преминет. А тут, если я буду на службе, какая-никакая защита от таких болванов, да и от серьезных людей у меня будет.

Про Настю тоже поговорили. Мы оба понимали: граф или его прихлебатели вроде Шнайдера скоро найдут «новое Колесо» взамен выбывшего. Андрей Павлович подсказал, по мне, неплохой выход — я его еще раз десять обдумаю, по крайней мере до Пятигорска время для этого есть.

В дверь тихонько стукнули.

Мы оба замолчали.

— Гриша… ты здесь? — осторожно спросила Настя, будто боялась помешать.

— Входи, Настя, — сказал я.

Дверь приоткрылась, она вошла.

Только ступила на порог — увидела нас, свечу, табурет, мое усталое лицо, Афанасьева с перевязанной рукой, — и сразу смутилась.

—