Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

Афанасьев махнул здоровой рукой, словно муху отгонял.

— Нет, Анастасия, не беспокойтесь. Мы с Григорием уже дела обсудили.

— Что теперь, Гриша, делать-то станем? — тихо спросила она.

— Жить, Настя, жить станем, — улыбнулся я. — Ты давай успокаивайся, все будет хорошо. Я в обиду тебя не дам. На Мишку этого варнака укорот нашелся, и еще сколько надо — укорочу, коли полезут. А сейчас — вечерять пойдем.

Настя выдохнула и чуть улыбнулась.

В этот момент в дверь протиснулась голова полового.

— Я это… — замялся он. — Баня готова… да, может, вечерять изволите?..

Я бы предпочел начать с бани, но брюхо было другого мнения — от мыслей о еде в нем уже заурчало.

Афанасьев ухмыльнулся:

— Сейчас спустимся. Накрывай на троих, — сказал он половому.

В харчевне стало спокойнее. Варнаков определили в холодную, что возле станичного правления находилась. Офицеры разошлись по углам, казаки, как доложил урядник Самсонов, выставлены караулить варнаков до дальнейших распоряжений.

— Ты, Егор Кузьмич, ступай, — сказал уряднику Андрей Павлович. — Оставь из своей пятерки двоих на карауле, остальных по домам распусти. Только пусть каждые три-четыре часа товарищей сменяют. Как часто — сам реши. Главное — чтобы ни на минуту эти варнаки без пригляда не оставались.

— Будет сделано, ваш бродь, — лихо подкрутил ус Кузьмич и пошел приказ выполнять.

Половой принес на стол горячее.

Щи — кислые, густые, с крупными кусками мяса, от мисок шел пар. Потом — каша со шкварками, хлеб, соленья. В общем, попотчевали нас знатно.

За столом мы говорили о разном, но к нашим делам больше не возвращались. Андрей Палыч справлялся о станице, об атамане Строеве, о моем сапсане. Казалось, его интересует все, даже мелкие подробности моей жизни.

Он попросил, чтобы я подробно рассказал, как повязал «ряженых купцов», что по приказу Рочевского и Шнайдера решили силой меня брать.

Мы поели нормально, не торопясь. Настя тоже постепенно успокаивалась. Когда за столом у нас проскакивали шутки, она уже вполне искренне улыбалась.

— Настя, — сказал я. — Там ведь банька поспела. Ты пойди первая ополоснись. А то сколько уж в дороге, да и до дому путь не близкий — грех отказываться. А потом уж я схожу, тоже погреться хочу хорошенько.

Настя немного зарделась.

— Я… быстро. Ополоснусь — и назад.

— Беги уже, — улыбнулся Афанасьев.

Настя кивнула и ушла. Я даже не заметил, как за чаем и разговорами с Андреем Павловичем время пролетело.

Вернувшись, она уже выглядела иначе. Щеки зарумянились, взгляд стал ясным — видно было, как баня смыла с нее не только усталость, но и часть нервного напряжения последних дней.

— Спасибо… — поблагодарила она, глядя мне в глаза, и поднялась к себе.

— Ну что ж, можно и самому погреться, испытать, так сказать, местный парок, а? — встал я, потянувшись.

Взгляд мой был направлен на полового, который как раз убирал со стола кружки. Поняв, что речь о бане, он слегка поежился. Не знаю, чего он больше опасался — моей оплеухи или того, что я без раздумий в Колесо палить сегодня стал.

— Ты, мил-человек, Сидор, кажись?

Он кивнул.

— Ты, Сидор, меня не пужайся, — улыбнулся я. — Гляди, ты какой высокий, а я маленький. Это мне тебя пужаться положено. А за тычок тот по голове прости уж. То не со зла было, а для скорости — больно уж ты в ступор впал, когда здесь все завертелось.

Сидор глубоко вздохнул, почесал затылок и широко улыбнулся. Видно было, что ему приятно — не зазнался казачонок, по-простому говорит и даже извинился.

Мы с Андреем Павловичем вышли на улицу, снег под ногами поскрипывал. Подморозило. Скорее бы уже весна… Было бы здорово, если бы еще и хлябей по дорогам не было, но тут уж не попишешь.

Баньку можно было найти по запаху: дыма, недавно колотых дров и дубовых веников на снегу.

Я с удовольствием вдохнул этот запах — в нем было что-то доброе, домашнее. Прикрыл на миг глаза — и будто оказался возле нашей баньки в Волынской.

Вон дед чинит Машке куклу, вон Аленка белье в бадейке выжимает, вон Аслан пристроился на чурбаке и сбрую Ласточки чинит, а высоко-высоко в небе летит мой боевой товарищ.

От этого видения мне так легко и хорошо стало, что и словами не передать.

Внутри махонького предбанника было тесновато. На деревянном полу лежал домотканый половичок. Я встал на него босыми ногами, стянув сапоги и чесанки.

Я оглянулся на Афанасьева, который тоже раздевался перед заходом.

— Только вы это, Андрей Палыч, осторожнее, — показал я на перевязанную руку. — Лишний раз сильно не грейте, ради Бога.

— Вижу, Гриша, — хмыкнул он. — Забота от тебя, как от старого фельдфебеля прет.

Раненую руку он придерживал, повязку мы сняли — проверить, не течет ли кровь.

— Да на вас, как на собаке, заживает, господин штабс-капитан, — удивился я.

— Иди уже, собаковед, — засмеялся он и отвесил мне легкий шуточный подзатыльник.

Банька топилась по-черному. Дымохода в привычном виде не было, стены и потолок — черные, в саже.

Мы шагнули в парную, горячий влажный воздух сразу ударил по лицу. Я плеснул воды на камни — пар наполнил баню, по стенам потекли темные капли.

Я сел, дышал размеренно. Ребра еще помнили удар Дубины, но, кажется, регенерация опять ускорила заживление — боль заметно стихла, особенно сейчас в бане. Афанасьев устроился рядом на полоке, придерживая руку.

О делах мы больше не говорили — будто сами собой договорились: пока пар, пока тепло — никакой службы. Видно, оба знатно вымотались. Я вот всего полгода в этой грязи, а Андрей Павлович уже по уши в ней давным-давно, и ни конца ей, ни края не видать.

Вдруг он начал рассказывать про свое детство.

Как его наукам начали учить, как он рвался доказать взрослым, что не хуже их, а за дерзость частенько затрещины получал — бывало, и пороли. Говорил спокойно, без жалости к себе, даже с какой-то ностальгией, вспоминая беззаботное время, когда главной проблемой были только следы от вицы на заднице.

— Ты, Гришка, сейчас ровно на том месте, где некоторые ломаются, а иные идут вперед, несмотря ни на что, — сказал он. — Сломаешься ты под напором проблем, что на твою головушку свалились, или