Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

— Нас еб… а мы крепчаем, — проговорил я тихо, как-то на автомате.

— Как ты сказал? Крепчаем? — переспросил Афанасьев, и в очередной раз за день разразился громким хохотом, так что через некоторое время дверь приоткрылась, и показалась голова Сидора.

Мы тут же велели ему кваску холодного принести.

— Как прикажете… — пробормотал он. — И чай… еще могу… — добавил, уже удаляясь, не дожидаясь ответа.

Скоро мы вышли в предбанник, сели на лавку. Я приложился к кружке кваса — ядреный, холодный, после баньки казался самым божественным напитком на земле.

Сидор еще дважды заглядывал. Притащил чайник и свежие булочки — теплые, только из печи. Мы с Афанасьевым их споро слопали, будто сутки не жравши.

* * *

Андрея Павловича мы в Старомарьевской и оставили. Он занялся обработкой Мишки Колеса. Видя мой настрой, даже не стал просить меня участвовать в допросе — морда этого варнака у меня и так оскомину набила.

Сначала он, думаю, их тут поспрошает как следует, а потом уж, в сопровождении казаков, что выделил атаман Старомарьевской, двинет в Ставрополь. Попробует взять Шнайдера. Но и я, и сам штабс-капитан понимали: скорее всего этот ученый-историк для нас исчезнет. Или Рубанский отправит его в другую губернию, а может и за кордон, или, чего доброго, кормить рыб в Ташле. Проруби в той реке в феврале еще не перевелись.

На прощание мы пожали друг другу руки, он по-дружески, даже по-отцовски обнял меня, похлопав по спине.

— Береги себя, Гришка. Дел у нас с тобой выше крыши, — улыбнулся он напоследок, дождался, пока наш возок тронется, развернулся и пошел к уряднику — распоряжения отдавать.

А мы с Настей двинули в путь.

Дорога наша продолжалась. Проехали уже и Старую Падину, и Александрийскую — глядишь, скоро и до Георгиевска доберемся.

Останавливались с Настей теперь не в поле, а на постоялых дворах — за день умудрялись преодолевать полный дневной переход.

Честно говоря, меня эта тряска уже вымотала.

Я смотрел на дорогу, на снежную колею, на редкие кусты, торчащие из сугробов, и ловил себя на одном простом желании: чтобы этот путь наконец подошел к концу. Хотелось в Волынскую — чтобы Аслан веничком по спине прошелся в нашей баньке, дедово бурчание послушать, да с Машенькой потетешкаться.

С Настей говорили о разном. Она рассказывала о своем детстве, вздыхая, когда в ее историях всплывал ныне покойный батюшка. О том, что произошло, и о возможной опасности мы старались не говорить — достаточно уже было сказано.

Иногда останавливались и на ямских станциях — чайку горячего выпить да кости размять, но чаще мимо проезжали, стараясь за световой день добраться от одной станицы до другой.

Хотя Насте я и сказал немного расслабиться, сам держался настороже. В моменты предполагаемой опасности на дороге — особенно на поворотах, возле перелесков, на подъемах да спусках — каждый раз вспоминал, чего мне сейчас больше всего не хватает.

А именно — моего пернатого разведчика, который там, в Волынской, в себя приходит под присмотром одной неугомонной егозы.

* * *

Утром, 27 февраля 1861 года, мы выехали из Георгиевска.

Ночевали на постоялом дворе в станице Георгиевской, а не в самом городе. Там я уже бывал, знакомо все еще с лета. До Пятигорска оставался один дневной рывок. Можно сказать, рукой подать — вот только тревожное чувство с самого утра не покидало.

Ветер разыгрался противный: вроде не шибко холодно, но даже в варежках руки деревенеют, когда долго держишь вожжи в одном положении. Благо хоть не снег с дождем — и то хлеб. Уже зарекся я на любые путешествия в распутицу: до тех пор, пока дороги не просохнут.

Звездочка уже привыкла размеренно бежать за возком. Думаю, она была бы и рада меня везти, но так для нее проще, и кобыла особо не выделывалась. Разве что на каждой остановке норовила прижаться мордой — да что поделать, животина ласки требует. Когда под седлом идет, связи с хозяином ей за день хватает, а тут, вроде как, порознь движемся.

Настя сидела рядом, кутаясь в шаль, что я ей в Александрийской прикупил. Мы там на станичный базар заходили и чутка приодели девушку: до того у нее вещей было раз-два и обчелся. Теперь хоть не оборванкой домой вернется, а вполне себе. Да и на постоялые дворы Настасья теперь куда увереннее заходила, не то, что в первый раз, в драной шубейке, что я у Шунько прихватил.

В такой мороз мы почти не разговаривали. Тут как: рот часто отрывать станешь — верст за десять горло так продуть может, что потом лечить замаешься.

Мы отъехали от города на несколько верст, и я притормозил. Возок начал сбавлять ход, полозья жалобно заскрипели.

— Гриша… что случилось? — насторожилась Настя.

Я кивнул в сторону пригорка у тракта, где виднелся деревянный крест. Летом, подумалось, надо будет его сменить, новый поставить.

— Здесь батюшка мой похоронен, — просто сказал я. — Летом этим тут на нас «деловые» выскочили и пальнули без разговоров. Я уж тебе сказывал о том.

Настя прижала ладонь к губам.

— Вылезай, ноги разомни, — добавил я. — Я недолго.

Ветер задувал, было зябко, хоть я и был в башлыке.

Я подошел к кресту, попробовал выправить — куда там. Земля смерзлась в одну глыбу. Лучше не трогать — летом уж точно сменю, да и лавочку поставлю. Глядишь, какой путник отдохнет тут да батюшку добрым словом помянет.

Снял папаху, вздохнул, осенил себя крестным знамением.

— Отче наш… — прошептал и молитву до конца дочитал, как умел. — Упокой, Господи, душу чада Твоего, казака Матвея…

К горлу подкатил ком. Я вдруг подумал, насколько бы иначе сложилась моя нынешняя жизнь, будь жив Матвей Игнатьевич Прохоров. Но увы — судьба такая.

— Прости, батя, я мимоходом проведать заехал, — тихо сказал я. — Скоро уж до дому доберусь. Дед Игнат там, небось, нагайку уже готовит, чтоб отходить меня беспокойного, — я улыбнулся.

За спиной послышался тихий всхлип.

Настя стояла шагах в трех, ближе не подходила, будто боялась вмешиваться в мой разговор с батей. Глаза у нее блестели, слезы катились, и она их не стеснялась — прекрасно понимает, что это такое.

Она перекрестилась