Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный

Варнак дернулся и рухнул в снег со стоном. Ружье вывалилось из его рук, он схватился за простреленное бедро.

Рыжий, возившийся с девчонкой, сразу вскочил, рука потянулась к поясу — вторая пуля попала в грудь и отбросила его на спину.

Третий оказался самым юрким. Вскакивать не стал, а ушел перекатом к борту возка.

Вот только откуда я стрелял, разглядеть толком не успел, поэтому и укрытие выбирал чисто на интуиции. А интуиция, как порой бывает, подвела.

Я отчетливо видел его ногу — туда и пальнул. Он заверещал, как резаный, дернулся и открылся, и четвертая пуля, влетевшая ему в голову, поставила точку.

Наступило затишье. Слышны были лишь стоны главаря да подвывание девчонки на шкурах.

Я скатился вниз, почти съехал на заднице, снег набился под одежду. Поднялся и пошел быстрым шагом к девушке.

Она, увидев меня, перепугалась и попятилась назад, не поднимаясь со шкуры. Глаза огромные, испуганные, лицо — словно мелом посыпано.

— Не бойся, — сказал я максимально спокойно, сам при этом выравнивая учащенное дыхание. — Сейчас домой поедем. Эти, — кивнул я на лежащих в собственной крови насильников, — тебя больше не тронут.

Она мотала головой, словно не верила. Дышала часто, ртом.

— Он… он… — только и выдавила, и голос сорвался.

Я перекинул винтовку за спину и сделал медленный шаг ближе, ладонь поднял.

— Тихо. Все. Они уже не тронут. Как звать?

Она не ответила, ее всю потряхивало, будто в лихорадке.

— Добре, потом познакомимся. Я — Гриша. Сейчас я вон того супостата гляну и отведу тебя к Насте. Вместе в Пятигорск поедем.

Девчонка испуганно закивала.

Я отошел к морде со шрамом. Он корчился от боли на снегу, но, как только я приблизился, рука потянулась куда-то за пазуху.

— Руки! — рявкнул я, направляя ему в лицо револьвер.

Он зло сплюнул, ощерился.

— Мордой в снег. Лечь на живот. Руки назад. Сначала свяжу, потом уже ногу перетяну, а то скоро вся твоя волчья кровь в снег выйдет.

Он прожигал меня взглядом, явно хотел как-то ситуацию изменить. Но мне сейчас было не до прелюдий.

— Ну что ж, три мертвых ублюдка — тоже результат, — сказал я и взвел курок.

— Все-все… — показал он ладони и, застонав, стал переворачиваться на живот.

Когда управился с варнаком, вернулся к девушке, поднял ее со шкуры за локоток и почти силком потащил в сторону нашего возка.

— Идем, — сказал я. — Живо. Времени мало, почти стемнело, а ночевать в поле не хочется.

— Настя! — позвал я уже у возка. — Вылезай, это я. Принимай пополнение.

Внутри завозились, через секунду она показалась — с револьвером в руке. Увидела девчонку и замерла.

— Гриша… это кто?

— Вот и познакомься, да рядом посади, укрой, — отрезал я. — Замерзла она. В общем, занимайтесь. Я скоро вернусь, и поедем домой.

Настя подала девушке руку, помогла забраться, сразу накинула на плечи шерстяное одеяло.

Я пошел обратно в балку. Уже шагов через пятьдесят услышал за спиной плач и рыдания — видать, до девчонки наконец дошло, что она в безопасности, и нервы не выдержали.

Я проверил двух подстреленных — наглухо. Потом обшарил их транспорт. В возке — шкуры, тулуп, фляга, мешок с припасами. И еще: на дне, в рваной холстине, лежало короткое ружьишко-обрез. Зачем портить было — подумал я.

Карманы всех троих тоже проверил. Ножи, кисет с табаком, огниво, мелочь — серебро и медь. Ничего особенного. Ружья так себе, разве что у главаря на поясе был капсюльный револьвер неизвестной мне модели.

Пока раненый лежал спиной к возку, я с помощью сундука закинул тела его подельников внутрь. Потом собирался грузить и самого хромого начальника.

Подошел, ткнул его носком сапога в целую ногу — тот дернулся.

— Не рыпайся, — сказал я. — Поедем сейчас. Коли дурить вздумаешь — к своим корешам мигом присоединишься.

Я велел ему подняться, помог доковылять до возка. Вот залезть было уже сложнее — больно уж здоровую ряху он отъел. То и дело бурчал, шипел угрозы, пытался сговориться. Но мне до него никакого дела не было.

Когда все было готово, я проверил кобылу, запряженную в их возок, и вывел его на тракт.

Потом подошел к Насте — она сидела, обняв спасенную левой рукой, в правой сжимала рукоять Лефоше. Девчонка уже не рыдала, только смотрела в одну точку, губы подрагивали.

— Слушай, Настя, — сказал я быстро. — Я на том возке поеду, а ты за мной. Мерина шагом веди, на облучок полезай. Поспешать пора, и так нынче припозднились.

Пока я объяснял Насте, что делать, закрепил на возке керосинку для освещения дороги.

Она сглотнула, но кивнула:

— Поняла.

— А револьвер оставь при себе, — добавил я. — Теперь он твой будет. Так тебе спокойнее.

— А тебя как зовут, красавица? — спросил я у девчонки.

Та вздрогнула, будто не сразу поняла, что вопрос к ней.

— Ду… Дуня… — выдавила наконец.

— Ну вот что, Дуняша, — улыбнулся я. — Давай слезы вытирай, а то простудишься. Мы сейчас до Пятигорска домчим, а там уже и домой. А про иродов этих забудь и не вспоминай больше.

Я уже разворачивался ко второму возку, когда она, опустив глаза, тихо сказала:

— Они… выкуп хотели… Папка мой… купец… не из последних. В Пятигорске…

— Добре, — бросил я через плечо. — Вот скоро и обрадуешь папку.

Теперь ясно, отчего солдатня на тракте задницы морозит. Видать, купец шум знатный поднял.

Мы тронулись.

Я вел возок первым, за мной Настя — не отставая. В самом конце плелась Звездочка. Дорогу худо-бедно освещали две керосиновые лампы, давая хоть какую-то возможность ориентироваться в подступающей темени.

Наконец добрались до въезда в Горячеводскую.

Сначала я увидел мерцание костра, потом и казаков, что в любое время дня и ночи на посту службу несли.

— Стой! Кто едет?

Я натянул вожжи, за спиной тоже послышалось фырканье.

— Прохоров! — крикнул я. — Григорий из Волынской! Везу задержанных! И еще девчонку, что они выкрали!

Казаки сразу оживились, меня осветили фонарем.

— Да ну… — начал тот, что ближе ко мне, и вдруг осекся. — Гриша?