Боярский сын. Отрок - Алексей Владимирович Калинин

в Малой столовой, в гнетущей тишине. За огромным столом из черного дерева, рассчитанным на тридцать персон, нас было всего двое: я и Мирослава Андреевна, молодая жена отца.

Она сидела напротив, изящная, бледная, похожая на фарфоровую статуэтку. Я никогда не знал, как к ней относиться. Она не лезла в дела рода, не пыталась заменить нам с Яромиром мать и вообще вела себя тихо, как мышь. Но сегодня с ней было что-то не так.

— Как прошёл день? — спросила она.

— Да всё нормально. Учимся потихоньку, — улыбнулся я в ответ. — А как у вас? Всё хлопоты по хозяйству?

— Да, тоже тружусь потихоньку, — проговорила Мирослава.

Вот за такой вот ничего не значащей беседой прошёл ужин. Она не знала — о чем говорить, а я не хотел распространяться о наших с отцом делах. Если будет нужно, то сам скажет. А вот про погоду и осеннюю пору можно говорить часами. Только не забывать закидывать в рот принесённый ужин.

Мирослава то и дело бросала на меня странные взгляды. Она несколько раз открывала рот, словно хотела что-то сказать, но тут же поджимала губы и снова утыкалась в свою тарелку с диетическим салатом.

Словно она знала что-то, что могло быть связано и с вызовом отца к Императору, но боялась об этом заговорить. А если она знала не про вызов отца?

А если?.. Перламутровый маникюр? Вряд ли, у Мирославы ногти были покрыты скромным бежевым лаком и, насколько мне помнится, такой оттенок был любимым у жены отца. Другого почти не видел.

Яромира на ужине не было. Мой неугомонный братец, скорее всего, сейчас надирался где-нибудь в клубе с друзьями или искал приключений на пятую точку. Его полное пренебрежение к семейным ужинам уже вошло в привычку.

Кое-как дожевав свой кусок осетрины, я извинился и поднялся из-за стола. Навалилась дикая усталость, к которой примешивалось легкое головокружение. Магическое истощение давало о себе знать.

— Вам нездоровится, Елисей? — голос Мирославы прозвучал на удивление громко в тишине столовой. В её глазах плескалась неподдельная тревога.

— Просто устал, — бросил я через плечо, направляясь к лестнице. — Длинный день. Наконец-то он вот-вот закончится…

Добравшись до своей комнаты, я рухнул на кровать прямо в одежде, не удосужившись даже снять ботинки. Тело гудело, веки были свинцовыми. Мысли путались. Бой, лаборатория, Иглохвост, отец у Императора, странное поведение мачехи… Всё это смешалось в вязкий, мутный кисель. Я проваливался в сон, как в болото.

Уже на самой грани, там, где реальность переходит в дрему, я почувствовал, как прогнулся матрас рядом со мной. Сначала с одной стороны, потом с другой. В воздухе запахло жасмином и мускусом — знакомые духи.

Под одеяло, бесшумно, как две кошки, скользнули два гибких женских тела. Молодых, горячих, жаждущих внимания молодого господина.

Одна из девушек провела прохладными пальцами по моей щеке, другая начала расстегивать пуговицы на моем камзоле.

В прошлой жизни, или даже неделю назад, я бы, наверное, оценил такой порыв. Я любил женский пол, а женский пол отвечал мне взаимностью. Но сейчас… сейчас у меня не было сил даже на то, чтобы повернуть голову.

— Девочки… — пробормотал я, не открывая глаз, мой язык едва ворочался. — Я очень устал. Если хотите секса — то не будите.

Руки, расстегивавшие мой камзол, на мгновение замерли, а затем продолжили свое дело, но уже гораздо нежнее, почти благоговейно.

Кажется, они приняли мою усталость за высшую степень аристократического пренебрежения, что, видимо, только добавило им энтузиазма. Они захотели меня расшевелить, но… Такая адова усталость накатила волнами, что даже веки поднять было тяжело.

Я почувствовал легкие поцелуи на своей шее, но уже не мог на них реагировать. Вернее, не мог мой мозг, а вот другая часть тела как будто начала жить своей жизнью.

Последней моей мыслью перед тем, как окончательно утонуть во сне, было: «Надеюсь, они хотя бы ботинки с меня снимут… Тяжелые, зараза».

Глава 8

Поражение на Ристалище Чести было очень досадным проигрышем. Тем более досадным, что многие знали о вражде Косматова и Ярославского. Эти два непримиримых соперника должны были показать всё, на что способны, чтобы одержать победу, а вышло…

А вышло то, что вышло!

И хреновее всего то, что Ярославский даже не попытался воспользоваться ситуацией. Вернее, не так, как получилось. Он мог бы поднять крик про использование экзоскелета, но сдержался.

Сыграл в благородство!

И от этого на душе стало ещё хуже. Это поражение стало личным оскорблением, выжженным клеймом на самолюбии Сергея Косматова. Оно пульсировало в висках при каждом упоминании имени «Ярославский», оно горчило на языке, как прокисшее вино.

Он, Сергей Косматов, наследник рода, чьи предки добивались своего через пот и кровь, чьи кулаки не понаслышке знали тяжесть магически усиленного удара, был унижен. Размазан. Превращен в посмешище каким-то маменькиным сынком, который порхал по арене, как балерина, и даже не соизволил вспотеть.

Нет. Так это оставлять нельзя!

Обида, густая и черная, как гудрон, перебродила в одержимость. Он должен понять. Понять, как Ярославскому это удалось? Увидеть его настоящий мир, найти его грязные секреты, отыскать слабое место. И засандалисть туда так, чтобы тот уже не поднялся.

Косматый с отвращением сбросил экзоскелет, который его так не вовремя подвёл, и послал ко всем чертям обоих друзей. Понятливые ребята тут же смылись, поняв, что сейчас Косматого лучше не трогать. Пусть отойдёт, успокоится…

Слежка — дело для лакеев, но сейчас гордость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Сменив академический камзол на неприметную серую толстовку, Косматов активировал личного дрона-шпиона — крошечную «Стрекозу» новейшей модели, почти невидимую для обычного глаза и защищенную от большинства магических сканеров.

И первым делом он, к своему изумлению, засек Ярославского и этого перекачанного медведя Морозова, входящими в крыло гуманитарных дисциплин. Какого лешего? Косматов завис дроном у окна и чуть не подавился собственным злорадством, наблюдая за происходящим.

Картина была бесценна. Ярославский, «герой» Ристалища, сидел за столом, окруженный кисейными барышнями, и пытался… вышивать. Его лицо, которое дрон транслировал на экран смартфона Косматова, было симфонией муки. Хмурое, сосредоточенное, полное вселенской скорби.

То есть, после боя Ярославский отправился… Вышивать! Вышивать, мать его за ногу! Наглый, оскорбительный жест, который вся Академия теперь будет обсуждать, хихикая по углам. Что после боя на Ристалище у Ярославского рука не дрогнула крестики выводить!

Вот жеж мерзавец!

Сергей от души поржал, наблюдая, как