Тёмный час - Мария Леонидовна Сафонова

Я косо глянул на него, и мне почудилось, что он и вправду раскаивается. Хотя мне сейчас было плевать на его раскаяние. Мой отец! Мой отец, человек, который, как мне думалось, любил меня больше всего на свете, предал меня. Предал мою мать. Бросил нас ради… Ради кучки тварей где-то на несуществующем краю света.

Все те часы, которые он проводил со мной… Это была не забота. Не желание сделать из меня равного себе. Не искренний отцовский интерес. Это был просто план побега. Он продал меня в рабство в десять лет и даже не сожалел об этом четыре года спустя. Он просто прихватил с собой ботинки, дорожный плащ и ушел к чертям.

Злость и растерянность переполняли меня. В один вечер я упустил любимую девушку, а сразу после узнал о том, что отец меня предал.

– Не вам извиняться, – я остановился у дверей лавки. – Я не держу на вас зла.

– Вы благородный человек, – Ник похлопал меня по спине, стараясь подбодрить. – Ну что ж, пора и нам с вами расходиться, мистер Дей…

Я посмотрел через витрину в лавку. Там было темно – Уильям уже ушел, а потому ни в мастерской, ни в комнатушке наверху не было ни одного человека, который был бы рад моему приходу. Внутри лавки, как и внутри меня, было абсолютно пусто.

– Знаете, Ник, – я обернулся и глянул на него, усталого и такого же одинокого, – у меня там осталась бутылка прекрасного джина. Не хотите стаканчик?

– Я? – Ник удивленно обернулся и даже снял свой извечный цилиндр. – Я буду только рад, Чарли.

Вот так в первых числах апреля состоялось мое возвращение в лавку. Я точно знал, почему именно я должен работать Часовщиком. Точно знал, где находится мой отец, и, видит бог, сейчас я искренне надеюсь, что он счастливо и припеваючи живет в одном из сотен королевств Зачеловечья. И теперь я точно знал, что это такое – найти и потерять любимую женщину.

Но самое главное, что я вернулся в лавку не один, а с новым, как мне тогда казалось, другом.

…И бутылка рома

После отъезда Вирджинии я пытался убедить себя, что все сделал правильно. Я просыпался с мыслями о том, что можно было поступить иначе. Я искал решения, но все они оказывались слишком неправдоподобными и недостижимыми. Со временем я привык к мысли, что поступил правильно, поступил ровно так, как и должен был. Я перестал мучиться угрызениями совести и наконец смог войти в жизнь лавки – в ту жизнь, которая была предначертана мне с детства, и в ту, в которой меня так долго и отчаянно ждали.

«Ко всему рано или поздно привыкаешь», – так всегда говорила моя мать, зашивая свои старые платья. Она, например, привыкла к бедности. Думаю, это не произошло в одночасье: сначала она мирилась с тем, что все наследство отца уходит на дела лавки, которые шли бы в гору, не ставь он такие низкие цены; позже с великим трудом смирилась с тем, что ей придется продать семейные украшения, чтобы купить мне пару тетрадей; и только после ухода отца, когда благосостояние семьи взвалилось на мои плечи – плечи четырнадцатилетнего мальчика, – она окончательно осознала: бедность будет сопровождать ее до конца жизни. И на смену смирению пришла привычка. Она привыкла к картошке без мяса, к безвкусному чаю, который окрашивал чашку в отвратительный коричневый цвет, и к исколотым иголкой рукам.

Когда привыкаешь, перестаешь замечать. Так и я перестал замечать фей, беспардонно влетающих в лавку за полчаса до рассвета с требованием починить их драгоценный кулончик; не обращал особого внимания на нашествия трехголовых крыс, которым необходим был паровоз с парой грузовых вагонов для конфет. Меня даже перестали изумлять маги, которые расплачивались наколдованными прямо у прилавка монетами.

Я привык к приходам Ника. Раз в неделю он появлялся в лавке, наблюдал за моей работой, расспрашивал о том, как идут дела, сетовал на творящееся в Зачеловечье и уходил. Сначала он приходил на час в среду. Потом – на два в четверг. Позже – на три в пятницу. К концу мая он приходил к трем часам в пятницу и уходил за полночь, непременно после того, как мы пропускали по стаканчику виски.

Он не нравился Уиллу, который с трудом, как мне казалось, мирился с присутствием Контролера в лавке. Уильям никогда не говорил про Ника плохо, но я чувствовал его раздражение и напряжение.

– Завидую вашей работе, – улыбался Ник, передавая одной из фей ее ожерелье. – Сколько же историй проходит через ваши руки…

Меня забавляла его любовь к историям. Он находил их всюду: в любом заказе, в любой фразе, оброненной доверчивым покупателем. Так простое фейское ожерелье на моих глазах превращалось в напоминание о несчастной любви, а паровоз для конфет – в военную технику.

Я не задавался вопросом, откуда в Нике такая тяга ко всему, что хоть как-то намекало на историю. Сейчас я со всей ясностью осознаю, что мне следовало хоть раз всерьез задуматься об этой его странности.

Никогда не находитесь рядом с тем, кто любит истории. Рано или поздно он найдет для вас подходящее приключение, а сам сделает из него очередную историю.

В это приключение Ник втянул меня в конце июня. Это была пятница. В тот день было непривычно жарко, солнце палило сквозь витрины. Ник сидел в своем привычном углу и невозмутимо потягивал горячий чай. Уилл ушел работать в мастерскую – там было куда прохладнее, – где перебирал большие часы с маятником. Я плавился за прилавком от жары и считал кружащиеся в столпах света пылинки.

Ничто не предвещало истории.

Дверь непривычно сухо заскрипела, лениво в дневной дреме звякнул колокольчик, пылинки засуетились и поднялись вверх.

Воздух тут же заполнился запахом перегара и крепкого табака – весьма удушливый запах, должен признать. Одноглазый мужчина, сжимающий трубку в зубах, остановился на пороге.

– Не знаете ли вы, с-сэры, где находится трактир «Адмирал Бенбоу»? – крикнул, закашлявшись, мужчина.

Я сразу понял, что он капитан. Такие сорванные и хриплые голоса бывают только у капитанов, и, как правило, у тех из них, кто неприлично много курит и также неприлично много пьет.

– Признаться…

Капитан вразвалку вошел в лавку. На широком плече у него красовался небольшой, но увесистый сундук. На сундуке сидел драный, худощавый кот. Кот недоверчиво