Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

Я выглянул в окно: к дому целенаправленно шли бабы. Одна — разъярённая, с вилами наперевес; другая — напуганная до полусмерти, на ходу торопливо крестится; третья плачет навзрыд, размазывая слезы рукавом телогрейки. А четвёртая стоит у плетня молча, намертво вцепившись в жердь, и только глаза у неё горят таким лютым огнём, будто я у неё последнего, единственного сына на убой увожу.

— Это что ещё за бабий бунт? — процедил я сквозь зубы.

Я решительно направился к двери, грубо подталкивая в спину растерянного Казюка.

— Вперед! Пошел! — скомандовала Лиза.

Она была такой решительной, вновь являя иную свою ипостась.

Волька бросилась за мной, мертвой хваткой вцепилась в рукав, снова заголосила, но я мягко, однако непреклонно отстранил её и вышел на крыльцо. Бабы во дворе угрожающе замерли.

Та, что была с вилами, воинственно вскинула своё орудие.

— Не пущаю! — заорала она дурным голосом. — Не пущаю! Оставьте яго! Он мой! Я ж умру без яго!

Она кинулась было к Казюку на грудь, но я резко перехватил её за плечо, не давая сделать и шагу. Вырвал вилы из женских рук и отшвырнул их в заросли лебеды.

— Стоять! — рявкнул я так, что у самого в ушах зазвенело. — Не лезьте, бабоньки. Не ваше это дело. По домам, все, живо! И так крику на всю деревню подняли — не ровён час, полицаи услышат, вернутся. Тогда точно всем здесь достанется!

— Как это не наше⁈ — взвилась другая, невысокая, грудастая. — Кто нас защитит⁈ Кто прокормит-то в зиму⁈

— Он⁈ — я зло усмехнулся и брезгливо кивнул в сторону сеней, где мялся перепуганный «герой-любовник» Казюк. — Он вас, что ли, прокормит? Да он вас только обжирать по печкам и может. Отставить, я сказал! Его место на поле боя!

— А ты кто такий вообще, хлопец желторотый⁈ — заверещала третья, самая бойкая, стиснув кулаки и явно готовясь лезть в драку, защищая свое женское счастье. — По какому праву последнего мужика со двора сводишь⁈ Да нам хоть поглазеть на яго. Никому не отдавали, а тут выискалися! По какому праву, а⁈

— По праву того, — процедил я, не повышая голоса, но так, что каждое слово свинцом врезалось в повисшую тишину, — что я воюю, а он здесь по теплым углам отсиживается. В лесу наши люди гибнут, а он тут самогонку глушит. Поняли меня?

— Пока советская власть и сам товарищ Сталин призывают рабоче-крестьянский народ… — завела вдруг шарманку Лиза.

Ох, и прокаченная же она идеологией. Не замечал ранее. А тут прям как по писанному.

— Немца погнали бы раньше, если бы не такие вот… Дезертиры и трусы… — продолжала Лиза.

При этом такой диссонанс… Она, такая миленькая, нежная в этом платье, девчонка, что только что пришла с танцев и такая политпропаганда. Но в целом-то она права, по сути.

Но бабы не унимались, где там. Рассудок у них сейчас отключился напрочь. Одна истошно рыдала, другая завывала дурным голосом, третья, самая оголтелая, снова подобрала вилы и теперь угрожающе трясла ими.

Я бросил быстрый взгляд на Лизу. Выдохлась. Говорят, что говорить, не ящики ворочать, но и это тоже энергозатратное занятие. Теперь она молчала. Лицо её окаменело, а рука плотно легла на кобуру, и этот жест был красноречивее любых уговоров.

Казюк, почуяв за своей спиной поддержку этого стихийного бабьего батальона, вдруг осмелел. Заупрямился, как племенной бык, попятился обратно в спасительный полумрак сеней. Волька тут же бросилась к нему, повисла на шее, прикрывая собой.

— Не пойду я никуда! — нагло заявил он, крепко прижав к себе рыдающую Вольку. — Уходите подобру-поздорову! Сами видите, нужен я тут. Бабы без меня пропадут, с голодухи перемрут. А вы — чужаки! Приперлись и свои порядки тут устанавливаете!

Женщины, воодушевленные его речью, взвились и начали вопить пуще прежнего, надвигаясь на крыльцо.

— А ну молчать! — рявкнул я во всю глотку, резко разворачиваясь к Казюку. — Выходи. Мы уходим. Либо сам пойдёшь своими ногами, либо потащим волоком. Выбирай.

Я демонстративно выхватил пистолет.

Деревенский ловелас побледнел. Его бегающий взгляд метнулся на своих защитниц, потом на ствол в моей руке, затем на холодное лицо Лизы. До него явно доходило, что шутки кончились. Но сдаваться он, к моему удивлению, не собирался. Страх перед фронтом и лесом оказался сильнее страха перед нами.

— Ну попробуйте… потащите, — вдруг криво усмехнулся он. И в этой жалкой, перекошенной усмешке было столько тупой наглости, что у меня рефлекторно сжались кулаки. — Не иду я с вами! — выкрикнул он.

Неужели этот идиот и впрямь решил, что кучка орущих крестьянок способна остановить нас и заставить передумать? Я шагнул через порог. Волька испуганно вжалась в него, пытаясь заслонить собой, но я грубо, не церемонясь, отодвинул её в сторону, мертвой хваткой вцепился в воротник Казюка и рывком вытянул его на себя.

В этот момент толпа во дворе окончательно озверела. С вилами, ухватами, увесистыми поленьями и просто сжатыми кулаками бабы, словно фурии, бросились на крыльцо.

Но тут в дело вступила Лиза. В одно неуловимое движение она выхватила свой ТТ и направила его прямо в лица наступающих.

— Три шага назад, — ледяным тоном, чеканя каждый слог, скомандовала она. — Иначе стреляю на поражение.

Напор мгновенно иссяк. Бабы как по команде замерли. Кто-то продолжал тихо, на одной ноте выть, кто-то пытался ещё что-то возразить, но голос от страха пропал. Остались только судорожные вздохи и бессильная женская злоба. Они попятились.

Лиза медленно перевела ствол на сопротивляющегося Казюка. Звонко и зловеще щелкнул взводимый курок. В этот момент она перестала быть просто партизанкой. Её голос стал чужим, металлическим, властным.

— Я приказываю тебе следовать за мной. Должность и звание не называю, но власть имею. Выполняй.

Казюк тяжело задышал. Он поднял на девушку глаза, налитые тупой злобой и какой-то дикой, нечеловеческой обидой.

— Нет, — ответил он неожиданно тихо, но с обреченной твердостью. — Не пойду. И вы меня не заставите. Пугаете пулями? Да пожалуйста. Но живым я отсюда в лес не уйду. Хватит мне за этот… как там полицейские говорили… Во! За жидо-большевизм кровь проливать не стану! Хватит!

Лиза не дрогнула. Дуло пистолета уставилось прямо в переносицу дезертира.

— По законам военного времени, — всё так же ровно и бесстрастно произнесла она, — дезертирство и саботаж в боевой обстановке караются расстрелом на месте. Приговор приводится в исполнение.

Она не стала ждать ответа. Не пыталась больше спорить или брать на испуг. Просто хладнокровно нажала на спусковой крючок. Раздался один сухой, оглушительный хлопок. Казюк даже не успел вскрикнуть — в его