Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

В схроне царила кромешная, густая тьма. Сразу обдало могильной сыростью. Пахло мокрой землей, терпким духом квашеной капусты и… свежим коровьим навозом.

Внезапно щелкнуло колёсико — Казюк чиркнул зажигалкой. Слабый огонёк вырвал из мрака земляные своды, полки с кринками. Не так и бедно живет Вольга.

— Гаси огонь, — прошипел я.

Огонёк погас. Мы замерли. Повисла вязкая, звенящая в ушах тишина. Секунды растянулись в бесконечность. В подвале отчетливо раздавалось наше прерывистое дыхание. Лиза прижималась ко мне, чтобы, наверное, не прижиматься к Казюку. И это было единственная отрада и приятность во всей ситуации.

В темноте мне не было видно, но почти уверен, что она смотрела мне в глаза, туда, где они должны быть. И я так же. Искра пробежала между нами? А, нет! Это опять чиркнул зажигалкой Казюк, но огонь не высек.

— Я прирежу тебя, тварь, — прошипел я.

Вдруг прямо над головой хлопнула входная дверь избы.

— Ой, гости дорогие, здрасьте, входите-входите! — фальшиво, с надрывом зачастила наверху Волька, стараясь перекричать собственный страх. В ответ раздался грубый говор. Слов пока было не разобрать, но над нами громыхнули кованые сапоги. Несколько пар тяжелых ног шли вразвалочку, по-хозяйски. Доски потолка угрожающе прогнулись и скрипнули. Тонкой струйкой мне на плечо посыпалась сухая земля. Полицаи топтались прямо над нашими головами, в полуметре.

Я превратился в слух. Набатом в висках отдавался только бешеный стук моего собственного сердца. В непроглядной тьме Лиза крепко вцепилась в мое предплечье. Моя же правая рука уже намертво легла на ребристую рукоять ТТ. Если найдут люк — живыми мы не сдадимся.

Наверху с грохотом отодвинули лавки, звякнула посуда. Кто-то с присвистом сплюнул, смачно чиркнул спичкой. Сквозь щели в половицах в подпол потянуло едким, кислым дымом самосадки.

— Давай сюда самогон на стол, хозяйка! — сквозь доски прорвался сиплый, властный голос.

В ответ полилась быстрая, причитающая речь Вольки. Слов было не разобрать, но интонация — виноватая, заискивающая, плакучая.

— Сидеть некогда, лясы точить! — рявкнул другой полицай, злой и нетерпеливый. С силой ударил кулаком по столу. — Давай пойло, какое есть! Не ври баба, мы знаем, что гонишь. Или хочешь, чтоб мы сами сейчас шмон навели и всю хату перевернули⁈

Наверху испуганно загремело стекло. Булькнула жидкость. Волька отдала им заветную бутыль. Лишь бы эти упыри не начали обыск и поскорее убрались со двора. Полицаи, по всей видимости, забрали добычу, тяжело зашуршали амуницией, поднимаясь.

— Ну, бывай, тетка. Смотри у нас, — лениво бросил первый. — Тут спрашивали пра детей, рослых, гадов шастнадцать. Выйдут из леса, сразу к нам кого посылай.

— Спасибо, что уважила власть, — хохотнул другой.

— Усе поняла, хлопцы, прыйдуть дети, вас покличу, — приговаривала хозяйка.

Громко хлопнула дверь избы. Шаги спустились с крыльца и стали удаляться. После повисла спасительная тишина.

Мы сидели во мраке, стараясь даже дышать через раз. Я напряженно вслушивался: скрипнет ли калитка, не надумали ли полицаи вернуться для внезапного обыска? Тишина. Только сухая труха чуть сыпалась с досок над головой.

Снова щелкнуло колесико. Казюк не выдержал тьмы и чиркнул зажигалкой. На секунду неверный язычок пламени выхватил из мрака его лицо. Глаза окруженца были безумными, навыкате, с полопавшимися красными прожилками. Он застыл, глядя перед собой в одну точку, словно там было его спасение.

Казюк погасил спасительный огонек. Нас снова накрыла густая, удушливая тьма.

Время под землей тянулось мучительно долго. Казалось, прошла целая вечность, хотя на самом деле минут десять, от силы пятнадцать. Наконец, прямо над нами раздался глухой шорох: это Волька, надрываясь, оттаскивала комод и кровать, освобождая потайной люк.

В глаза ударил тусклый дневной свет.

— Убрались со двора, слава те Господи, — донесся сверху глухой, дрожащий голос женщины. — Вылазьте.

Не успел я опомниться, как Казюк рванулся к выходу, по-бабьи отпихнув нас с Лизой плечом от скрипучей лестницы. Выскочил наверх, жадно хватая ртом воздух. За ним, держа оружие наготове, поднялись мы.

Волька стояла посреди избы, бледная как мел. Её руки всё еще тряслись, но на уставшем лице уже проступало несказанное облегчение.

— Быстрее, ребятушки, уходите быстрее, пока не вернулись, — заторопилась она, указывая на стол. — Вот, я вам в узел собрала.

На столе лежал скрученный рушник. Внутри угадывались округлые бока яиц, плотный ком творога, торчала тяжелая краюха вчерашнего ржаного хлеба да пара маринованных огурцов. Скудно, но по нынешним временам — целое богатство. Всё, что удалось утаить от полицаев.

— Забирайте и идите лесом, от греха, — выдохнула она.

— Сколько с нас? — спросил я, доставая из кармана пачку оккупационных рейхсмарок. — И мы забираем все же Казюка.

— Что? — удивился он.

Но мой кулак уже летел ему в скулу. Туша откормленного быка-осеменителя рухнула.

Глава 8

Рогачевский район

17 мая 1942 года

Удар удался. Казюк рухнул на пол и глухо застонал, прижимая ладони к разбитой морде, ибо лицом эту наглую физиономию я не назову. Я навис над ним, не оставляя пространства для маневра.

— Поднимайся, падаль, — бросил я, не повышая голоса, но так, чтобы пробрало. — Идёшь с нами. Хватит тут отсиживаться.

Он жалобно всхлипнул, пошевелился, попытался встать. Глянул на меня снизу вверх — в глазах читалось понимание, что выбора у него нет. Кое-как поднялся, пошатнулся, но на ногах устоял.

— Собирайся, — коротко велел я.

Волька вдруг истошно запричитала:

— Ой, не забирайте! Ой, куда ж вы его⁈ Ой, горе мне, горюшко… И на што я вам всё рассказала-то⁈ Все! Забудьте все… Я ж баба-дура, тольки што проучить и думала.

— Угомонитесь, — жестко оборвал я. — Все воюют. И ему нечего за бабьими юбками отсиживаться. Он преступник!

Я вытащил из кармана пачку оккупационных марок. И всё, что у меня было, сунул Вольге прямо в руки. Она взяла машинально, пальцы её дрожали, а сама продолжала выть, утирая слезы грязным передником.

— Забери ты свои бумажки… ой, не надо мне ничего, заберите, Христа ради…

— Заткнись, дура! — рявкнула бабка, кряхтя вылезая из-за печки и цепко выхватывая у Вольки марки. — Нашто врешь? Нашто ревёшь, оглашенная? Наконец-то избавишься от этого дармоеда. Давно пора было гнать! А тое, что цицки мнет, так дурное это. Еще Василь твой вернется, вот проучит дуру.

— Мати, да как же я… да он же…

— А ну цыц, сказала! — старуха с силой стукнула клюкой об пол.

— Казюка забирают! — вдруг донесся с улицы отчаянный, пронзительный женский крик.

Вой Вольки явно привлёк внимание соседок. Снаружи послышался гомон, и через несколько секунд у калитки замаячили фигуры. Мы с