Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

абсолютно вымершей. Такая вязкая, настороженная тишина бывает лишь там, где люди разучились громко говорить и привыкли бояться собственного дыхания. Где при каждом скрипе половицы цепенеют, ожидая стука прикладов в дверь.

— Не нравится мне здесь, — одними губами процедила Лиза, скользя взглядом по крышам.

— Мне тоже, — так же тихо отозвался я. — Глаза в оба.

Миновали три пустых двора. Плетни повалены на дрова, ворота распахнуты настежь. Жизнь тут давно вжалась в землю, ушла в глухое подполье — и в переносном, и в самом прямом смысле.

Остановились у четвертой хаты. Во дворе, прямо среди густых зарослей лебеды, копошилась сгорбленная старуха, повязанная темным, выцветшим платком. Ржавым серпом она методично срезала жесткие стебли сорной травы — видимо, на варево. Услышав шаги, подняла голову. Взглянула на нас равнодушно, без тени страха или удивления, тусклыми, совершенно пустыми глазами. Свои? Чужие? Полицаи? Ей, кажется, было уже всё равно. Опустила голову и продолжила резать траву.

Вдруг скрипнула дверь сеней. Из-за угла показалась женщина лет сорока. Лицо серое, изможденное, на плечах линялая, застиранная кофта, поверх старой юбки повязан латаный передник. В руках она несла надбитое ведро с водой. Заметив чужаков, женщина резко остановилась. Ведро со стуком опустилось на землю, расплескав воду. Ее пальцы судорожно вцепились в края передника. Замерла.

— Вам чего надо? — спросила она негромко, но с явной, колючей враждебностью. В этом вопросе читалась глухая ненависть ко всем незваным гостям — чужакам здесь давно не радовались.

— Нам бы съестного раздобыть, хозяйка, — стараясь говорить мягко, сказал я. — В дорогу. Мы мимо шли.

— Нету ничего! — резко отрезала она, делая шаг назад, ближе к спасительной двери. — Сами лебедой давимся, с голоду пухнем. Идите своей дорогой. До вас приходили, подчистую всё выгребли…

Мы с Лизой переглянулись. Пора было бросать козырь. Я сделал полшага вперед и максимально понизил голос:

— Нам дед Макар наказывал именно сюда зайти. Проведать вас.

Слова сработали. Женщина застыла. В глазах мелькнул испуг, затем зрачки сузились, изучая нас уже совершенно иначе. Старуха, секунду назад казавшаяся полумертвой, вдруг разогнула спину. Бросила серп и с острым, неожиданно ясным интересом уставилась на нас.

Женщина, торопливо перебирая ногами, подошла вплотную к плетню.

— Откуда вы деда знать можете? — выдохнула она почти беззвучно. — Лесные вы, что ли? Эти… партизаны?

Мы с Лизой одновременно, едва заметно кивнули. Взгляд крестьянки метнулся по сторонам. Страх никуда не делся, но теперь в нем появилась выстраданная практичность голодного времени.

— А что дать можете? В обмен на харчи? — так же воровато оглядываясь, спросила она. — Вы не подумайте, но уже были у меня ваши, забрали скотину. Прыйшли палицаи, забрали сабе. А меня детки, унуки.

Тем временем старуха, тяжело опираясь на суковатую клюку, уже шаркала в нашу сторону.

— Оккупационные марки есть, — тихо сказал я, доставая из кармана сложенные бумажки с имперскими орлами.

Женщина недовольно и брезгливо скривила обветренные губы.

— Да на кой ляд мне ваши марки? Бумажки эти пустые. Ничего на них путного не купишь. У нас за них и горсти муки не выменяешь, свои же засмеют. Это в город идти нужно. А куда я? А кому дать, так истратит, да сбрешет, что все дорого.

Но тут из-за спины женщины решительно выдвинулась старуха. Она тяжело дышала, но голос её прозвучал неожиданно твердо, с властной хрипотцой:

— Волька, цыц. Бери, что дают, — требовательно велела бабка, глухо стукнув палкой по утоптанной земле двора. — Слышь, бери, кому говорю! Амелька мне давеча сказывал, они с дочкой на неделе в Лебедевку собираются, на большой базар. Там те германские марки барышникам на керосин обменяют. Аль спички купят, соли достанут. Марки — они у немца тоже деньги. Всё одно в ходу, коль власть такая. Беры.

— Да какие ж это деньги, мати? — отчаянно возмутилась Волька. — Ими разве что печь поутру растапливать!

— А топить найдем чем, — жестко, без эмоций отрезала старуха. — Керосин нужон до зареза. И соли ни крохи нету. Бери, кажу тебе.

Женщина тяжело, надрывно вздохнула, вытерла грязные руки о заношенный передник. Покивала своим мыслям.

— Ладно, — сдалась она. — Есть у нас с десяток яиц да творог. Картошку старую, считай, всю на самогон извели, остатки мелкие, то только самим на еду. Самогон на бумажки ваши не отдам.

— Он нам и даром не нужен, — сухо вставила Лиза, не сводя глаз с улицы. — Только съестное.

— А хлеб? — спросил я, уловив со двора тонкий запах кислого теста.

— Только что испекла, из печи достала, — Волька снова тоскливо вздохнула. — Только если вам ковригу отдам, сами-то что жрать будем?

— Поставишь ещё опару, — непререкаемо заявила старуха. — Со вчерашнего кусок должен остаться. Давай, продавай лесным.

Волька хотела было огрызнуться, но вдруг осеклась. Тревожный, затравленный взгляд метнулся к темным окнам избы.

— Да этот ирод уже всё сожрал… — едва слышно пробормотала она и тут же прикусила губу, словно сболтнула лишнее.

Я мгновенно подобрался. Рука сама скользнула под куртку, к рукояти ТТ. Скосив глаза на окно, я уловил за мутным, засиженным мухами стеклом смутное движение. Кто-то осторожно отодвинул занавеску. Мелькнуло лицо — мужское, заросшее густой щетиной, блеснули белки глаз, обозначились широкие плечи в грязной исподней рубахе. И тут же тень отшатнулась вглубь избы. Я сразу, наметанным глазом определил: мужик. Крепкий. Откуда в этой выморочной деревне, где остались только бабы да старики, взялся здоровый мужик призывного возраста?

— А там у вас кто прячется? — недобро прищурившись, спросил я, кивнув на темное окно.

Женщина обреченно вздохнула, заломила на груди руки, замотала головой. Мол, не спрашивай, идите с Богом.

— И всё же? — настойчиво повторил я.

— Казюк это… — нехотя, со злостью и какой-то бабьей безнадегой выдавила она. — Прицепился к нашему двору, как клещ. Сидит целыми днями на печи, в окошко лупает да самогонку глушит. Никакого толку от него в хозяйстве. Сил моих уже нет никаких это ярмо тянуть.

Мы с Лизой обменялись быстрыми, понимающими взглядами.

— А чей будет этот ваш… клещ Казюк? — спросил я, не сводя жесткого взгляда с окна.

— Да откуда ж я знаю! — в сердцах махнула Волька рукой. — Приблудился с лесу ещё прошлой осенью, как фронт откатился. Сказал, что из окружения вышел, что сам из-под самого Могилёва родом. А своих, мол, не нашёл, фронт далеко, так у меня и застрял примаком. Говорит, военный он командир. Военный, а дела мужицкого ни на грош не делает! Дров не наколет. Только жрёт да пьёт. Скажешь ему слово поперек, так он кулаком по столу: «Я за вас, мол, кровь проливал!». А мы сами тут с