Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

class="p1">Мы достали из вещмешков заранее заготовленную еще в лагере «легенду»: для Лизы — затертое ситцевое платье и шерстяной платок, для меня — поношенный крестьянский пиджак и залатанные брюки. Гром радостно сунулся было следом, когда мы пошли к воде, но я резко остановился и жестко скомандовал:

— Сидеть! Сторожить!

Пёс замер, непонимающе посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Мартына и Максимку. И — вот ведь умная животина — понял с полуслова. Послушно опустил зад на мох, навострил уши и сделал такую серьезную, деловую морду, что я невольно усмехнулся.

Мы с Лизой спустились в низину, к журчащей воде.

— И куда нам теперь с этим псом в разведку соваться? — негромко, но с напряжением спросила Лиза, оглядываясь. — Его же с собой не потащишь. Спалит нас в два счета. Будет только мешать.

— Согласен, — кивнул я, оглядывая берег. — Но и бросать его здесь нельзя. Пропадёт от голодухи, или на патруль нарвется — пристрелят за просто так. Предлагаю взять до опушки. Там, в деревне, найдем надежный двор, привяжем или закроем в сарае у своих. А на обратном пути заберём. Он уже показал, на что способен. От кабана спас, глядишь, и дальше пользу принесет.

Лиза тяжело вздохнула, понимая мою правоту, и спорить не стала.

Мы разошлись в разные стороны. Лиза ушла по руслу дальше, за густую, непроницаемую стену молодых ольховых кустов, где её никто не мог заметить.

Я хотел еще сказать шутку про то, что настоящим боевым товарищам нечего скрывать друг о друге, но понял, что буду выглядеть, как тот Тимох. Да и почти боевая обстановка.

Я остался на каменистом берегу. Зубы стучали от утреннего холода. Я торопливо скинул вставшую колом гимнастёрку, стянул тяжелые, насквозь пропитанные болотной жижей штаны и шагнул в воду. Ледяной, обжигающий ручей мгновенно перехватил дыхание, смывая с кожи въевшуюся грязь и пот.

Стоял по пояс в стремнине, остервенело растирая грудь и плечи онемевшими ладонями, сдирая с кожи въевшуюся болотную тину и запах гнили. Ледяная ключевая вода сбивала дыхание, сводила икры, но её журчание, перекатывающееся через гладкие валуны, удивительным образом успокаивало натянутые нервы.

Машинально огляделся. Лиза обосновалась метрах в тридцати ниже по течению. Листва в мае еще не успела набрать густоту, и сквозь переплетение ветвей виднелся её силуэт. Она думала, что надёжно скрыта от посторонних глаз, и торопливо раздевалась. Стянула тяжелую, промокшую гимнастёрку, затем грубые армейские штаны, оставшись в одном исподнем. Мужском, никаких там трусов.

Я замер, боясь пошевелиться, чтобы плеск воды не выдал меня. Я не хотел подглядывать — на войне такие вещи пресекались жестко, — но взгляд сам прикипел к ней. Нельзя? Но меня вели гормоны. И мне даже казалось, что она специально далеко не ушла. Сама виновата?

Нагая она была прекрасна! Весеннее, бледное солнце скользнуло по изгибам её стройного, подтянутого тела, по рассыпавшимся по спине тяжелым мокрым волосам. В ней не было ничего от того сурового, колючего командира, к которому мы привыкли. Только редкая, хрупкая, пронзительно живая естественная красота. От этого контраста грязи, крови, постоянной смерти вокруг — и этого теплого живого тела перехватило дух.

И вдруг Лиза, словно кожей почувствовав чужой взгляд, резко обернулась, прикрывая грудь руками. Наши взгляды скрестились сквозь ветви всего на долю секунды.

Меня словно ошпарило кипятком. От стыда и внезапно нахлынувшего, неуместного сейчас жара я резко шагнул вперед, прямо на глубину, и с головой ушел в ледяной поток, чтобы сбить это дикое наваждение. Мальчишка… я дал ему волю. Так я свой поступок хотел оправдать.

Холод ударил по вискам, вышиб остатки воздуха из легких, но моментально прочистил мозги. Когда я, отфыркиваясь, вынырнул на поверхность, на берегу Лизы уже не было. Только тревожно покачивались тонкие ветки ольхи.

Выбравшись на каменистый берег, я насухо растерся жесткой портянкой, стуча зубами от бьющего озноба. Влажную, грязную гимнастёрку и галифе туго скрутил и сунул в вещмешок. Натянул гражданское.

Лиза ждала меня у тропы. На ней было простое, выцветшее ситцевое платье, на плечи накинут темный шерстяной платок. Мокрая коса тяжело переброшена на грудь. Выглядела она сейчас как обычная деревенская девчонка, если бы не глаза. Она смотрела на меня исподлобья, сердито, с затаенным вызовом, но не проронила ни слова. Мы лишь тяжело переглянулись — и она резко отвернулась, первой шагнув в сторону опушки. Я молча двинулся следом.

Сборы были короткими. Перекинули через плечо сумки, перебросились парой фраз, и двинулись. Четыре часа пути, лесом, в обход открытых мест. В основном молчали. Только сапоги чавкали по сырому мху да изредка перекликались птицы. Гром бежал строго рядом со мной, то и дело поглядывая на меня и как бы спрашивая, все ли правильно он делает.

Подходили мы с предельной осторожностью. Парней решили оставить в лесу, примерно в пятнадцати минутах ходьбы от околицы. Место для лежки выбрали надежное — густой, почти непролазный еловый молодняк, плотной стеной скрывавший их от любых случайных глаз. Приказали сидеть тихо и ждать, пока мы с Лизой сходим на разведку.

Пес, умная псина, сразу почуяв, что его с собой не берут, только тяжело, по-человечьи вздохнул и послушно лег мордой на лапы рядом с Максимкой. Лиза была абсолютно права: заявляться в оккупированную деревню с крупной собакой — верный способ привлечь беду. В селах собаки нынче стали редкостью, немцы да полицаи их первыми перебили, чтобы по ночам не брехали на патрули.

Двинулись вдвоем. Вскоре темный лес начал редеть, сменяясь кустарником. К крайним избам мы подошли со стороны давно заброшенного, покосившегося гумна. В нос тут же ударил тяжелый, тягучий запах застарелой печной гари, прелой прошлогодней соломы и какой-то неистребимой сырости.

Перед нами, как на ладони, раскинулась улица. Почерневшие от времени и дождей соломенные крыши изб, густо заросшие высокой крапивой и лебедой дворы, брошенные, так и не распаханные по весне огороды. Лишь над парой кирпичных труб сиротливо вились редкие, едва заметные сизые дымки. Вокруг стояла гнетущая, мертвая тишина. Смотрели на дорогу слепые, крест-накрест заклеенные бумагой или забитые досками окна. Глубокая колея размытой весенней распутицей дороги давно заросла травой. Сорок второй год. Оккупация вытянула из этой земли все соки, выпила саму жизнь.

Мы с Лизой молча переглянулись. Синхронным движением проверили оружие — пистолеты надежно сидели за пазухой, готовые к мгновенному бою. Стараясь держаться ровно, без суеты, вышли из-за гумна и шагнули на тропу.

Я шел первым, цепко сканируя взглядом каждый двор и подворотню, Лиза двигалась чуть позади, грамотно страхуя спину. Деревня казалась