Осколок "Зеркала" - Артём Март

видел, как они разворачивались широкой дугой, заходя слева, туда, где позиции у старого русла прикрывал Фарук со своими людьми. Пыль под копытами поднималась стеной, и сквозь нее поблескивали стволы автоматов.

— Оружие к бою! — приказал я.

Потом обернулся к Стоуну, сидевшему от меня через Горохова. Он держал автомат наготове и ждал.

— Сейчас прикажешь афганцам с фронта огня не открывать! Понял?

— Да, — подтвердил он жестко.

— Пулемет! — крикнул я тогда. — Левый фланг! Огонь!

Громила открыл огонь из-за дальнего дувала. Очередь вышла длинной, захлебывающейся. Первый всадник дернулся в седле и стал заваливаться на бок. Лошадь под ним споткнулась, протащила его несколько метров по земле и рухнула сама, подняв облако пыли.

Несколько афганцев, видя, что Громила открыл огонь, тоже приготовились стрелять, но Стоун быстро успокоил их, выкрикивая приказания.

Громила продолжал поливать врага огнем, и еще один душман вылетел из седла, взмахнув руками, как неуклюжая птица.

А потом Фарук и его афганцы поддержали Громилу огнем из винтовок.

Отсюда я их не видел. Стрелковая группа была предоставлена сама себе, но позиции у русла были очень уж хорошие.

Мда… Гораздо проще, конечно, было накрыть противника огнем нескольких отделений, чьи сектора пересекаются. Но я не хотел истратить весь БК раньше времени. Приходилось действовать осторожно.

А тем временем, гавкающие, сухие винтовочные выстрелы афганцев вторили резкой трескотне пулеметного огня.

Громила, наверное, весь рожок решил разрядить в несколько очередей.

Уцелевшие всадники разворачивали коней и уходили обратно в лес. Последний, пригнувшись к гриве, получил пулю от кого-то из афганцев и сполз с седла уже под деревьями.

Наступила тишина. Наступила так же внезапно, как и завязавшийся стрелковый бой.

Ковалёв вскинул автомат над головой и заорал:

— Ну че⁈ Съели, суки!

Громила уже поднимался, меняя позицию. Седых, молчаливый и спокойный, только вытер лоб рукавом. Афганцы переглядывались, на их лицах появлялось мрачное удовлетворение. Первый натиск отбили.

Я не радовался. Я смотрел на лес.

— Прощупывают, — пробормотал Фокс, — хотят глянуть, где у нас огневые позиции.

— Я знаю, — тихо проговорил я и кивнул вперед. — Смотри.

Пехота духов, рассредоточенная по опушке, не двинулась с места. Они сидели за деревьями и кустами, за складками местности и поваленными стволами деревьев. И ждали.

Конница отошла, но не была разбита. Они потеряли человек пять, не больше. Для них это была разведка боем. Проба на прочность.

— Скоро, видать, пойдут, — проговорил Горохов.

— Им будет хуже, — напряженно добавил Стоун. — Им не меньше двухсот метров миновать, пока не подойдут хотя бы на бросок гранаты.

— Может решат штурмовать на машинах, — пробурчал Горохов.

— Не уверен, — Фокс качнул головой. — Побоятся. Прилетит шальная пуля в водителя, весь строй им поломает. Цепью пойдут.

— Ну хоть минометов у них нет, — Горохов ладонью стер пот с щетины на лице. — Иначе бы нам…

Слева, со стороны рынка, грохнул взрыв. Глухой, короткий.

— С-сука… — пригнул голову Горохов машинально.

— Накаркал! — стиснул зубы Фокс, опуская голову ниже бойницы, — мля…

Я обернулся.

Это был не миномет. Скорее всего граната, заложенная в растяжку.

Над крышами дальних саклей поднимался сизый дым и пыль. Секунду спустя ударили выстрелы — автоматные очереди и сухие хлопки винтовок. Там шел бой. Кто-то прорвался через проход к рынку. Кто-то обошел нас с правого фланга.

— Что там? — крикнул Горохов.

Я не успел ответить.

— Идут! — крикнул Стоун. — Гляньте, идут!

Я глянул вперед.

На опушке леса пехота поднялась и пошла вперед стрелковой цепью. Без криков, без суеты. Они двигались на полусогнутых, пригибая головы, но шли размеренно, как на учениях.

На нас пошла вторая волна.

Среди афганцев прокатился ропот. Тот мужчина, что молился минуту назад, смотрел теперь то на лес, то на меня. Его лицо побелело. Другой, Рашид, сжимал винтовку и что-то быстро говорил на дари, обращаясь к своим. Ковалёв перестал улыбаться.

— Саша… Какой приказ? Огонь? — тихо прошептал Фокс. Его голос стал стальным и холодным.

— Щас же подойдут. Жать начнут, — пробормотал Горохов, которому явно не терпелось нажать на спуск.

Я думал. Думал быстро, словно холодный механизм, призванный производить вычисления.

А потом набрал воздух в легкие и выкрикнул. Громко, чтобы слышали все:

— Внимание! Слушай мою команду!

* * *

Где-то на опушке

Хаджи вышел из леса и остановился. Он стоял на небольшой возвышенности, там, где старая козья тропа выползала из кустарника и обрывалась у края оврага. Отсюда весь кишлак был как на ладони. Он видел дувалы, видел крыши саклей, видел сгоревшую чайхану, черневшую пустыми глазницами окон. Он видел людей. И он видел бой.

Винтовка лежала на плече. Рука сжимала ремень так, что побелели костяшки. Одежда его была в крови и грязи. Чужой крови. Крови Вахида.

Лицо Хаджи было серым. Оно ничего не выражало. Только глаза, покрасневшие и сухие, смотрели вперед с каким-то тупым, застывшим вниманием.

Он пришел убить Селихова.

Эта мысль вела его через лес. Она была простой и единственной, и он держался за нее, как держится утопающий за обломок доски.

Он знал, что умрет. Знал, что его застрелят, едва он поднимет винтовку на русского прапорщика. И он хотел этого. Хотел умереть с оружием в руках. Хотел умереть так, чтобы Аллах, всемилостивый и всезнающий, увидел его и, может быть, простил.

Но то, что он увидел сейчас, остановило его лучше любого громкого окрика.

У кишлака шел бой.

Хаджи видел, как конница заходит с левого фланга, как пулеметная очередь срезает переднего всадника, как лошадь падает, вздымая пыль.

Слышал, как невидимые для него стрелки встречают седоков винтовочными выстрелами. И чувствовал, как Селихов и остальные защитники Дараи-Шифо ждут своего часа, чтобы вступить в бой.

Сейчас пуштуны и шурави стояли плечом к плечу и отбивали атаку. Ту самую атаку, от которой Хаджи пытался уберечь свой дом. Ту самую